Н.А. Кравцов. Правовое регулирование культуры в России.

Кравцов, Н. А.
Правовое регулирование культуры в России :Анализ
принципов /Н. А. Кравцов.
//Правоведение. -2004. — № 1 (252). — С. 236 —
247

В статье рассматриваются базовые принципы культурной
политики государства.
Библиогр. в построчных примечаниях.

КОММЕНТАРИИ — КУЛЬТУРА — КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ —
КУЛЬТУРНЫЕ ЦЕННОСТИ — ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА —
ПРАВА ЧЕЛОВЕКА — ПРАВОВАЯ ОХРАНА — ПРАВОВОЕ
РЕГУЛИРОВАНИЕ — РФ [С 1991] — ТВОРЧЕСТВО



Материал(ы):

  • Правовое регулирование культуры в России : Анализ принципов.
    Кравцов, Н. А.

    Правовое регулирование культуры в России: анализ принципов

    Н. А. Кравцов*

    Шекспир и Рафаэль выше освобождения
    крестьян, выше народности, выше социа­лизма,
    выше почти всего человечества, ибо
    они уже плод, настоящий плод всего чело­вечества,
    и, может быть, высший плод, ко­торый только может быть.

    Ф. М. Достоевский

    Государство есть бренное тело народа, культура — его бессмертная душа. Великие народы прошлого после гибели своей политической орга­низации существуют для нас в сохранившихся памятниках своей культуры. Культура, таким образом, есть «конечный продукт» развития любого на­рода. Поэтому все достижения политической организации — это лишь «побочный продукт» производства культурных достижений. В самом деле, соотношение культурного и политического начал в народе подобно соот­ношению духовного и телесного начал в человеке. Только немногие народы смогли достичь культурного величия без хорошей политической организа­ции, или политического здоровья без великой культуры. Уровень политиче­ской организации пропорционален культурным достижениям. Монументальному и многожанровому искусству Рима соответствует на финальном этапе его истории монументальное же государство, объединяющее мно­жество разнообразных начал. Не зря в эпоху Ренессанса возрождение ин­тереса к культуре Греции и Рима вызвало и возрождение интереса к их по­литическому наследию. Напротив, цыганский народ, нашедший себя в самых простых и стихийно-непосредственных формах народного искус­ства — музыке и танце, ограничивший себя достижением высокого совер­шенства в этих простых жанрах, в своей политической организации также не продвинулся дальше стихийно-непосредственной формы народной организации — табора.

    Сознавая действительное соотношение политики и культуры, госу­дарственный деятель, если речь идет о подлинном политике, а не о вре­менщике, преследующем только свои интересы и интересы своего клана, должен действовать таким образом, чтобы своим служением внести вклад в формирование «конечного» наследия своего народа, не считая промежу­точные политические достижения самоцелью.

    Очевидно, что современным лидерам не присуще ясное понимание этих начал, что ведет к печальным последствиям не только для культуры, но и для политической жизни. Не касаясь, ввиду ее очевидности, проблемы влияния низкого культурного уровня нынешних политиков на качество их деятельности, приведем вопиющий пример из современной международной политики.

    В позапрошлом году исламские экстремисты, помимо многочисленных преступлений меньшего масштаба, совершили два деяния беспрецедент­ного значения. Я имею в виду уничтожение древних буддистских статуй в Афганистане и разрушение Центра международной торговли в Соединенных Штатах. Второе деяние, связанное с многотысячными человеческими жертвами, разумеется, вызвало большее негодование мировой обществен­ности, чем первое. Как известно, именно катастрофа 11 сентября привела к началу международной антитеррористической операции. Очевидно, од­нако, что, учитывая культурно-историческое значение разрушенных тали­бами памятников, первая из названных акций была во всемирно-истори­ческом масштабе так же катастрофична, как и первая. Если бы наши современники действительно понимали значение культурного наследия, они должны были бы отреагировать на разрушение статуй так же горячо, как они отреагировали на события 11 сентября. Мировым лидерам следо­вало бы понять, что речь идет о покушении на общее достояние человече­ства, на оскорбление всех культурных его представителей. Это был тоже террористический акт, более того — акт агрессии против цивилизованного человечества. Если бы наши вожди осознали это, если бы одно только за­явление талибов о намерении совершить это варварство было адекватно воспринято как вызов и справедливый повод к началу антитеррористической операции, сколько последующих преступлений безумных фанатиков можно было бы предотвратить! Тогда Западу не пришлось бы мстить за тысячи невинно убиенных на Манхэттене. Однако от кого мы стали бы требовать осознания этих начал? От северо-американских государственных мужей, которые не остановились перед тем, чтобы во имя победы над национальной гвардией Ирака подвергнуть серьезнейшей опасности памятники вави­лонской культуры? Да и теперь они молчаливо благословили разграбление багдадского археологического музея и уничтожение беснующейся толпой багдадской библиотеки, чтобы снискать популярность среди подонков иракского общества. Хорош ли этот пример? Как человечество должно от­носиться к тому факту, что «злобный диктатор» Саддам Хуссейн не одно десятилетие заботливо сохранял культурное достояние своего народа, а привезенная на танках демократия способствовала его уничтожению за насколько часов? Неудивительно, если, видя подобные «подвиги» прогрессистов, современная интеллигенция в очередной раз благословит ав­тократию!

    Итак, недопонимание значения культуры приводит к самым печальным последствиям в политической жизни. Достаточна ли степень такого пони­мания в современной России, адекватно ли правовое регулирование рос­сийским государством культурной жизни действительному значению культуры для исторической судьбы нашего народа?

    Главным документом, на основе которого должно осуществляться такое регулирование, является Закон РФ «Основы законодательства Российской Федерации о культуре» от 9 октября 1992 г., в который впоследствии неод­нократно вносились изменения.[1] Именно в этом акте установлены базовые принципы культурной политики государства. Поэтому мы прежде всего должны оценить эти принципы с точки зрения провозглашаемых в них начал.

    В преамбуле Закона декларируются исходные принципы, которые в целом следует признать верными, однако они не доходят до необходимых обобщений. Здесь в первую очередь признается «основополагающая роль культуры в развитии и самореализации личности, гуманизации общества и сохранении национальной самобытности народов, утверждении их до­стоинства». При том, что данное положение по существу неоспоримо, видно, что эта формулировка не содержит в себе исходного общего прин­ципа признания культуры в качестве духовной основы бытия народа, из которого вытекает все остальное: и сохранение национальной самобыт­ности, и утверждение достоинства народа, и гуманизация общества.

    Впрочем, дальнейшие принципы, несмотря на игнорирование осно­вополагающих начал, формулируются верно: отмечается «неразрывная связь создания и сохранения культурных ценностей, приобщения к ним всех граждан; с социально-экономическим прогрессом, развитием демок­ратии, укреплением целостности и суверенитета Российской Федерации». Далее выражается «стремление к межнациональному культурному сотруд­ничеству и интеграции отечественной культуры в мировую культуру».

    Как видим, в Преамбуле провозглашаются принципы всеобщего ха­рактера, в которых признание значения культуры в жизни личности не приводит к индивидуалистическому искажению универсальных начал. Однако в следующей за Преамбулой ст. 1 эта совершенно верная концепция тут же вступает в противоречие с провозглашаемыми в ней принципами, несомненно, вытекающими из юридического индивидуализма. Статья 1 Закона в качестве задач законодательства о культуре провозглашает:

    —        обеспечение и защиту конституционного права граждан Российской Федерации на культурную деятельность;

    —        создание правовых гарантий для свободной культурной деятельности объединений граждан, народов и иных этнических общностей Российской Федерации;

    —        определение принципов и правовых норм отношений субъектов культурной деятельности;

    —        определение принципов государственной культурной политики, правовых норм государственной поддержки культуры и гарантий невме­шательства государства в творческие процессы.

    Здесь мы сталкиваемся с попыткой объединить в одном законе уни­версализм и индивидуализм. Законодатель понимает всеобщее значение культуры как духовного начала в жизни целого народа, и это понимание он отражает в Преамбуле. Однако в ст. 1 он пытается «в соответствии с духом времени» свести проблематику к «правам человека и гражданина».

    Не ясно ли, что, признав в Преамбуле великое общенародное значение культуры, законодатель обязан был в связи с этим объявить первейшей задачей законодательства о культуре обеспечение защиты и преумножения культурного достояния нашего многонационального народа во всей его полноте и только затем, и в связи с этим — обеспечение и защиту прав граждан на культурную деятельность? Если мы не защитим уже существую­щее культурное наследие народа, нам бесполезно защищать право гражда­нина на культурную деятельность.

    Неверное соотношение общего и частного наблюдается и в последую­щих положениях Закона. После декларации задач законодатель переходит к раскрытию смысла основных терминов. Уже вторая из дефиниций содер­жит в себе некоторое недоразумение. «Культурные ценности — нравствен­ные и эстетические идеалы, нормы и образцы поведения, языки, диалекты и говоры, национальные традиции и обычаи, исторические топонимы, фольклор, художественные промыслы и ремесла, произведения культуры и искусства, результаты и методы научных исследований культурной дея­тельности, имеющие историко-культурную значимость здания, сооружения, предметы и технологии, уникальные в историко-культурном отношении территории и объекты».

    Чрезмерная абстрактность элементов этого определения дает воз­можность сведения их к абсурду. Нравственный идеал нацистов — благо-существование «родной» расы вследствие унижения прочих рас. Из фор­мулировки же Закона (поскольку она не устанавливает необходимых ограничений) вытекает, что этот идеал также должен быть защищен. Вы­ходит, что я могу написать самый грязный грубо-натуралистический рас­сказ, в котором главный герой, пользующийся симпатией автора, будет проповедовать массовую резню; я могу провозгласить в этом рассказе цен­ности, грубо противоречащие всем устоям нравственной жизни моего наро­да; при этом мой демарш не может быть расценен как покушение на культу­ру. Любое нарекание в мой адрес я могу парировать тем, что таковы мои нравственные и эстетические идеалы. И более того: мое творение является культурной ценностью и подлежит правовой защите. Не должен ли был понимать законодатель, что охранять любые идеалы — значит не охранять никаких!

    То же можно сказать о нормах и образцах поведения. Далеко не все они на деле являются культурными ценностями. Между тем из определения вытекает, что нормы поведения, принятые, например, в среде уголовников («понятия») или заключенных («тюремные законы») также подлежат за­щите. Опять же, провозглашая защиту любых норм и образцов поведения, мы не охраняем никаких.

    Далее, не вдаваясь в подробности, поскольку наша идея, кажется, должна быть уже ясна, оценим некоторые другие элементы рассматриваемой дефиниции. Законодатель провозглашает культурной ценностью языки. Если при этом не уточнить, что имеется в виду литературный язык, соот­ветствующий определенным нормам, то приходится сделать вывод о том, что объектом охраны является, например, и вульгарный жаргон, на котором разговаривает «поколение пепси». Законодатель также берет под свою ох­рану, без уточнения, национальные традиции и обычаи (видимо, включая кровную месть и похищение невесты).

    Особую небрежность авторы Закона проявили при выделении такой разновидности культурных ценностей, как «произведения культуры и ис­кусства». Прежде всего логическая конструкция «культурные ценности — это <…> произведения культуры» совершенно неприемлема с точки зрения формальной логики. И опять же, отсутствие необходимых уточнений при­водит к нелепым выводам. Примитивные песенки группы «Руки вверх», любая мазня маляра, считающего себя художником, корявые вирши гра­фомана, не дающего покоя редакциям провинциальных газет, — все это оказывается культурной ценностью и объектом правовой защиты.

    Крайне неудачно и определение творческого работника: «физическое лицо, которое создает или интерпретирует культурные ценности, считает собственную творческую деятельность неотъемлемой частью своей жизни, признано или требует признания в качестве творческого работника, неза­висимо от того, связано оно или нет трудовыми соглашениями и является или нет членом какой-либо ассоциации творческих работников». Согласно этому определению, каждый поэт-любитель, не могущий жить без своих творений (на уровне «На лугу стоит береза / Моя милка лучше всех»), из­дающий их мизерным тиражом на серой бумаге, одержимый комплексом «непризнанного гения», должен быть признан «творческим работником» на том только основании, что он создает нечто, формально относящееся к культурным ценностям, считает это недоразумение неотъемлемой частью своей жизни и требует признания своей «творческой» активности. Тем более что ст. 4 Закона распространяет область его применения и на самодеятельное (любительское) творчество. В стране, где большинство «звезд» массовой культуры, собственно, и представляют нам образец хорошо оплачиваемого богатыми родственниками или покровителями самодеятельного творче­ства, появление подобной нормы вполне естественно. Однако законода­тель должен стоять выше проституированной культуры своего времени и ориентировать граждан на более высокие идеалы. Нелепо, что, осмеивая по поводу и без повода мысль Ленина о том, что каждая кухарка может управлять государством, мы считаем нормальным принятие законодательной концепции, согласно которой каждая кухарка может быть творческим работником. Демократизм в культурном регулировании необходим. Однако заключаться он должен только в признании права народа на его культурное достояние, в признании высокого значения традиционного народного творчества как животворного истока всей культуры, уважения народа как коллективного творца и как интуитивно мудрой публики. Но демократизм, понимаемый как «народоправство», как благословение культурного пле­бейства, в этой сфере разрушителен.

    Перейдем, однако, к следующему положению Закона. Мне кажется не совсем корректным и определение культурного наследия народов Рос­сийской Федерации: «материальные и духовные ценности, созданные в прошлом, а также памятники и историко-культурные территории и объекты, значимые для сохранения и развития самобытности Российской Федерации и всех ее народов, их вклада в мировую цивилизацию». Что имеется в виду под «прошлым»? О любом произведении, поскольку оно было закончено, мы можем сказать, что оно было создано в прошлом. Если имеется в виду исключительно далекое прошлое, это неверно. Когда произведение действи­тельно имеет культурную ценность, оно становится частью культурного наследия народа сразу же после того как становится его достоянием. Оче­видно, что упоминание о «прошлом» здесь вовсе не было необходимым. Хотя остальная часть определения по сути своей хороша. И именно на ней или на ее варианте должен был основываться законодатель. Гораздо проще было, не разделяя прошлого и настоящего, отождествить понятие «куль­турное наследие» с «культурными ценностями», а последние определить как «материальные и духовные ценности, а также памятники и историко-культурные территории и объекты, значимые для сохранения и развития самобытности всех народов России, их вклада в мировую цивилизацию, а также ценности, имеющие значение для культурного наследия всей мировой цивилизации, независимо от того, какой национальной или политической общности принадлежит заслуга их непосредственного создания» (возможны варианты). Таким образом как раз и был бы достигнут уровень обобще­ния, не сводимый к абсурду. Исходя из этого определения было бы ясно, что ни нравственные идеалы нацистов, ни эстетические откровения крайних натуралистов, ни нормы жизни уголовной среды, ни варварский язык тинэйджеров, ни обычай кровной мести, ни любительские стихосплетения не являются культурными ценностями, поскольку для сохранения и раз­вития нашей самобытности, для нашего вклада в мировою культуру они не имеют никакого значения.

    Как видим, всякая попытка свести проблемы культурной политики к ндивидуалистическому аспекту чреваты логическими несообразностями, и, напротив, если мы концентрируем внимание на универсальном аспекте, эти несообразности исчезают.

    Целый раздел Закона, посвященный правам и свободам человека, составлен в откровенно индивидуалистическом уклоне. Здесь в худших традициях деклараций прав человека вновь провозглашаются чрезмерно широкие установки, применение которых на практике чревато всякого рода нелепостями.

    В ст. 8 провозглашается неограниченное право на творчество каждого гражданина, в том числе независимо от его религиозных и политических убеждений. Возникает вопрос: что делать, если творчество гражданина неотделимо от этих убеждений, если в его творчестве мы встретимся с про­пагандой насилия, политического экстремизма, религиозного фанатизма с поэзией самоубийства, разрушительного анархизма и пр.? Как совмес­тить провозглашаемую в одном законе свободу творчества с запретом про­паганды определенных идей в другом законе, притом что пропаганда эта может осуществляться в том числе и творческим путем? Положение ос­ложняется еще и тем, что ст. 10 Закона предусматривает, что «каждый че­ловек имеет право на свободный выбор нравственных, эстетических и других ценностей, на защиту государством своей культурной самобытности». Стало быть, я могу выбрать своими основными нравственными ценностями разрушение семей и растление малолетних; я могу избрать своей основной эстетической ценностью зрелище разлагающейся плоти и моя «культурная самобытность» должна быть защищаема государством!

    Необходимое ограничение устанавливается только в ст. 31 Основ: «Органы государственной власти и управления, органы местного самоуп­равления не вмешиваются в творческую деятельность граждан и их объе­динений, государственных и негосударственных организаций культуры, за исключением случаев, когда такая деятельность ведет к пропаганде войны, насилия и жестокости, расовой, национальной, религиозной, классовой и иной исключительности или нетерпимости, порнографии.

    Запрет какой-либо культурной деятельности может быть осуществлен только судом и лишь в случае нарушения законодательства».

    При анализе этого ограничения мы сталкиваемся с рядом затруднений. Прежде всего слишком неопределенной представляется грань, за которой заканчивается простое провозглашение идей и начинается их пропаганда. Что такое, например, «Это я, Эдичка» Лимонова — смакование порнографии или ее пропаганда? Далее. Если бы законодатель устанавливал ограничение для случая, когда творческая деятельность заключается в пропаганде оп­ределенных негативных принципов, его мысль была бы ясна. Но, оказы­вается, что государство может вмешаться в творчество, если оно ведет к пропаганде. Что значит «ведет к пропаганде»? Толкование этого выражения может быть самым разнообразным. А это всегда недостаток работы зако­нодателя. Говорится о том, что ограничения могут применяться только в случае нарушения законодательства. Это, к сожалению, не разрешает це­лого ряда проблем. Эстрадные идолы, зомбирующие нашу молодежь, отупляющие ее эстетическое чувство, воспитывающие примитивизм в ми­ровосприятии и потрясающую безвкусицу, не нарушают никаких законов. Однако ограничение их духовной власти было бы благодеянием государ­ства, если бы оно действительно желало уберечь нашу нацию от духовного убожества и нравственной деградации.

    Наконец, установленное ограничение откровенно противоречит про­возглашенному ст. 10 принципу свободного выбора нравственных, эсте­тических и других ценностей. Если я свободен выбирать любые ценности, ни о каком запрете на пропаганду и речи быть не может. Если же мы при­знаем, что насилие, расизм, порнография и проч. недопустимы в творческой среде, значит не имеет смысла говорить об абсолютной свободе выбора. Здесь перед нами классический случай несогласования между стремлением к прогрессизму и здравым смыслом, результатом чего может быть только наполнение закона внутренними противоречиями.

    Ст. 9 провозглашает приоритет прав человека в области культуры по сравнению с правами каких бы то ни было общностей. Этот принцип, воз­можно, справедлив в отношении прав государства и его структур, общественных движений, партий и прочих официальных и партикулярных образований. Но он абсурден, если речь идет о правах народа или всего цивилизованного чело­вечества. Тем более что сам законодатель пытается придать высокое значение культурному наследию всего народа и признает важность проблемы сохране­ния и развития самобытности. Права народа как хранителя своего культурного достояния должны быть на первом плане, так как имеют большую ценность, чем право отдельного гражданина на самовыражение. Нынешняя власть за­частую не желает этого понимать. Вспомним, было ли учтено мнение рос­сийского народа, единодушно протестовавшего против установки в Москве «петропервообразного» колосса? Но в данном случае приоритет был отдан праву на творческое самовыражение скульптора. Подобных примеров можно привести множество, причем не только из постсоветского но и, конечно, и из советского периодов нашей истории. И пока наши взгляды на права человека будут отличаться нынешней прямолинейностью, россиянам нужно быть го­товыми к самым невообразимым эстетическим потрясениям.

    Любопытно, что сам законодатель проявляет готовность ограничить индивидуальные права в пользу государственного интереса: ст. 12 Закона предусматривает возможность законодательного ограничения доступности культурных ценностей по соображениям секретности либо особого режима. Так почему же если индивидуалистические ценности возможно отодви­нуть на второй план во имя нашего помешанного на секретности государ­ства, это невозможно сделать во имя гораздо более достойной цели — со­блюдения культурных прав нашего народа?!

    Далее законодатель совершенно логично переходит к правам и сво­бодам народов и иных этнических общностей в области культуры. Россий­ский народ многонационален, следовательно, целостность его культурной идентичности невозможно сохранить без составляющих ее элементов. Од­нако и тут законодатель, возможно, в порыве ложно понимаемого прогрессизма, допускает курьезные положения. Особенность работы законодателя в том и состоит, что он свободен давать гражданам обещания, не будучи обремененным обязанностью их исполнения. Исполняют обеща­ния законодателя и несут ответственность за их неисполнение другие ветви государственной власти. Поэтому обычно законодатель не слишком оза­бочен вопросом о принципиальной выполнимости обещанного.

    В самом начале третьего раздела народам и иным этническим общно­стям Российской Федерации «гарантируется» право на «защиту, восстанов­ление и сохранение исконной культурно-исторической среды обитания». Следовало бы подумать о том, возможна ли реализация этой прогрессистской установки в отношении всех этнических общностей. В России, на­пример, немало ассирийцев, сохраняющих прочные связи друг с другом, свои традиции и обряды. Ассирийская диаспора в России есть, несомненно, полноправная этническая общность. Однако для восстановления исконной культурно-исторической среды их обитания пришлось бы прежде всего завоевать государства, занимающие теперь территорию древнего Между­речья. Остается только уповать на то, что ассирийцы не станут требовать этого от России в судебном порядке, справедливо обосновывая свои тре­бования ссылкой на ст. 20 Основ законодательства о культуре.

    Следующий любопытный раздел Основ касается положения творческих работников. В этом разделе государство берет на себя серьезные обяза­тельства по созданию для творческих работников условий, совершенно благоприятных для их деятельности:

    —        стимулирует деятельность творческих работников, направленную на повышение качества жизни народа, сохранение и развитие культуры;

    —        обеспечивает условия труда и занятости творческих работников таким образом, чтобы они имели возможность в желательной для них форме посвятить себя творческой деятельности;

    —        способствует росту спроса со стороны общества и частных лиц на продукцию творчества в целях расширения возможностей творческих ра­ботников получать оплачиваемую работу;

    —        совершенствует систему социального обеспечения творческих ра­ботников с учетом специфики творческой деятельности;

    —        способствует материальному обеспечению, социальной защите, свободе и независимости творческих работников и педагогов, посвящающих свою деятельность традиционной и народной культуре; совершенствует систему налогообложения творческих работников с учетом специфики их деятельности;

    —        содействует творческим работникам в расширении международных творческих контактов;

    —        расширяет возможности участия женщин в различных областях культурной деятельности;

    —        реализует положения принятой ООН Декларации прав ребенка, учитывающие специфику ребенка, занимающегося творческой деятельно­стью;

    —        обеспечивает для творческих работников льготные условия доступа к соответствующим учреждениям образования, библиотекам, музеям, ар­хивам и другим организациям культуры.

    Очевидно, что подавляющее большинство этих положений совер­шенно фиктивны. Положение творческих работников, в особенности в провинции, остается удручающе тяжелым. Если что-то и делается для роста спроса со стороны общества на продукцию творчества, то это реализовано только в отношении результатов «творчества» звезд поп-культуры. Да и это скорее «заслуга» ловких менеджеров, пользующихся небрежением госу­дарства в вопросе роста спроса на произведения академического искусства.

    Провозглашение общего положения о правах с последующей его дифференциацией по половому или возрастному признаку — распростра­ненный демагогический прием почти всех современных деклараций о пра­вах человека. В рассматриваемом разделе мы также встречаемся с ярким случаем его использования. Законодатель особо говорит о «расширении возможности участия женщин в различных областях культурной деятель­ности». Это уточнение представляется совершенно излишним. Если уже закреплены права творческих работников вообще, то очевидно, что они касаются и женщин. О каком расширении идет речь? Если в нашей куль­турной среде имеется дискриминация по половому признаку, то законода­телю легче было бы закрепить ясную и недвусмысленную норму о ее за­прещении. Если дискриминация не имеется в виду, то о чем здесь говорит законодатель? Возможно, его раздражает сексизм наших оперных режис­серов, никогда еще не поручавших женщинам партию Руслана? Или об­скурантизм мужских хоров, избегающих включения в свой состав женщин? Если уж законодатель не довольствуется провозглашением общей нормы относительно всех творческих работников, а предпочитает рассматривать проблему более дробно, то почему бы ему не продолжить дробления. В конце концов женщины, в свою очередь, делятся на старых и молодых, стройных и полных, и пр. Возможно, законодателю не стоило забывать о том, что эст­радные менеджеры явно отдают предпочтение высоким, стройным и длин­ноногим блондинкам в ущерб прочим деятельницам нашей культуры. В этой ситуации явно напрашивается законное положение о «расширении воз­можностей» полных брюнеток!

    В ст. 32 предусматриваются меры по преодолению монополии в об­ласти культуры. При том, что сама по себе эта идея весьма благородна, очевидно, что законодатель неверно понимает существо монополий в этой области применительно к современным условиям, сложившимся в нашем отечестве, и вследствие этого предлагает неэффективные меры борьбы с ними. Согласно указанной статье, «действия органов государственной власти и управления, должностных лиц, препятствующие возникновению новых субъектов культурной деятельности по мотивам нецелесообразности, квалифицируются как осуществление монополии и подпадают под действие антимонопольного законодательства Российской Федерации». В целях же борьбы с монополизмом на государственные органы накладывается обязан­ность «содействовать созданию альтернативных организаций культуры, предприятий, ассоциаций, творческих союзов, гильдий и иных культурных объединений». Эти положения были бы своевременными в годы советской власти, когда официальные творческие союзы, финансируемые режимом, действительно играли роль организаторов культурной монополии. В настоящее же время механизм образования монополий в области культуры иной. Первый их источник — деятельность конкретных высокопоставленных творческих работников, активно демонстрирующих свою лояльность власти и приоб­ретающих этим очевидные привилегии. Этот источник главным образом проявляется в сфере академического искусства и кинематографа. В этой же сфере монополизм проистекает из протекционизма, который «классики», неизменно входящие в разного рода жюри и комитеты, оказывают своим ученикам и апологетам. Наконец, в сфере поп-культуры также можно выде­лить два источника образования монополий. Прежде всего, это деятель­ность неофициальных кланов, образующихся вокруг крупнейших «звезд» эстрады. Существование этих кланов категорически отрицается, но их ак­тивность — «секрет Полишинеля». Второй источник — деятельность крупных продюсеров. Последние, за редким исключением, по целям и приемам своим не отличаются от прочих крупных предпринимателей. Следовательно, здесь механизм образования монополий совершенно аналогичен механизму их образования в прочих областях бизнеса, и средства борьбы с ним должны быть аналогичными. Очевидно, что предлагаемые законодателем меры ни­коим образом не затрагивают реальных источников образования монопо­лий в области культуры, поэтому положения ст. 32 следует считать совер­шенно пустыми и неэффективными. В силу же того, что государство не борется с реальными культурными монополистами, автоматически стано­вится фиктивной и ст. 33, в которой оно обязуется осуществлять протекцио­низм «по отношению к юным талантам, творческой молодежи, дебютантам, начинающим творческим коллективам».

    Далее, Российское государство берет на себя ряд обязанностей, вы­полнение которых, по мнению законодателя, будет полезным для развития и сохранения нашей культуры. Прежде всего провозглашается политика протекционизма в отношении национальных культур (ст. 34). С этой целью применяются ограничительные меры в отношении импорта зарубежных культурных ценностей. Здесь мы вновь встречаемся с недоразумением. Подлинные культурные ценности, приходящие к нам извне, не могут по­вредить российской культурной идентичности. Сколь многим русская культура прошлого обязана своему знакомству с достижениями иностранного гения! Любые ограничительные меры здесь не только не приносят пользы; напротив, они чрезвычайно вредны для культурного развития любой нации. Если и следует их применять, то как раз к тому, что относится к иностранной поп-культуре. Следует оградить нацию от того, что несет нам примити­визм мировосприятия и портит художественный вкус. Кто-то остроумно заметил: «наша страна желала подключиться к водопроводу западной культуры, но вместо этого подключилась к канализации». Это положение как раз и должен был постараться исправить наш законодатель. Однако об ограничениях такого рода в Законе не сказано ни слова. Вновь, усердствуя в излишнем, законодатель не замечает необходимого!

    В следующих статьях перечисляются обязанности государства по со­хранению памятников истории и культуры и по ведению культурной ста­тистики (ст. 35, 36). При том, что сами по себе предлагаемые меры хороши, законодатель в данном разделе не приходит к провозглашению главнейшей обязанности государства. Никакие меры, предполагаемые в области куль­турной политики государства, не будут приводить к позитивным результатам, пока государство не возьмет на себя обязанности культурного и эстети­ческого воспитания народа. Лучший способ сохранить культурные ценно­сти — обеспечить спрос на них. Лучший способ преумножить достояние культуры — воспитать у народа уважение к творчеству (в подлинном смысле этого слова). Пока в школы не вернется качественное преподавание лите­ратуры, истории, музыки и других предметов того же ряда, народ не станет союзником своей культуры. Нынешнее молодое поколение не знает куль­туры своего народа и не может ее любить.

    Как только ни ругали советские времена за все перегибы в области культурной политики! Но, как и во многом другом, в этой области, отказы­ваясь от советского наследия, мы вновь выплеснули ребенка вместе с во­дой. Ведь были и несомненные достижения! Даже необразованные гражда­не в довоенные годы неплохо были знакомы с литературой, музыкой и живописью. Поговорите со стариками, и они расскажут вам, какая значи­тельная часть эфирного времени отдавалась советским радио классической музыке. В «застойные годы» телевидение гарантировало нам, по крайней мере, один оперный спектакль и три—четыре драматических спектакля в месяц, пару симфонических концертов в неделю, несколько образователь­ных и художественных программ каждый день. Разве это было плохо?!

    Сказанное не следует воспринимать как призыв к установлению за­претов и ограничений в худших традициях советской практики. Напротив, мы полагаем, что российскому гражданину должно быть предоставлено право выбора. Но этого-то права у него и нет! Создается ощущение, что под за­претом оказалась как раз академическая культура. Формально, конечно, наше телевидение предоставляет ее потребителям возможность «потреб­лять», но, положа руку на сердце, способен ли человек интеллигентный по­треблять необходимые ему культурные ценности в то время, которое для него отводится? Я могу обожать Малера, но я не в состоянии слушать его Восьмую симфонию в два часа ночи, после напряженного рабочего дня. Представителям поп-культуры подарено более благоприятное время. Лучшие часы отдаются низкосортным бразильским сериалам, в то время как подлинный шедевр — «Твин Пике» Дэвида Линча нам предлагается смотреть ночью.

    Впрочем, все пожелания, высказанные нами выше, будут относиться к сфере чистой фантазии, пока будут сохраняться действующие ныне мас­штабы финансирования культуры в нашей стране. Статья 45 анализируе­мого Закона рассматривает финансирование культуры в качестве «основной гарантии» ее сохранения и развития. Законодатель, конечно, ошибается в построении шкалы ценностей, ибо «основной гарантией» этого может быть только высокая культура самого народа и государственных деятелей, иначе финансирование может быть направлено на сохранение и преумножение не истинных культурных ценностей, а только их видимости. Однако само при­знание нашим государством соответствующей обязанности — отличный шаг, могущий дать нам определенные надежды. Но, увы, поводом для оптимизма представляется сам принцип, но не связанные с ним частности. Согласно упомянутой статье, на финансирование культуры ежегодно направляется не менее двух процентов средств республиканского бюджета Федерации. Бюд­жеты республик в составе Федерации и местные бюджеты обязаны раско­шеливаться ежегодно не менее чем на шесть процентов. Если шесть «местных» процентов — вполне достаточная доля, то норма финансирования культуры, определенная для федерального бюджета, кажется нам явно заниженной. Вспомним самые значительные культурные события последних лет. Многие ли из них состоялись благодаря главным образом государственному финан­сированию? Увы, львиную долю необходимых средств предоставили меце­наты. Но ведь любой значительный проект всегда связан с опасностью не найти последних. В идеале долю общефедерального финансирования куль­туры следовало бы увеличить до семи-восьми процентов. Разумеется, мы понимаем, что в условиях все еще нестабильной экономики, фактического бюджетного дефицита, тотальной зависимости его от «нефтедолларов», а всей экономики — от иностранной валюты, предлагаемый процент не вполне реален. Однако государство, в особенности в законах программного харак­тера, должно ориентироваться не только на наличное, но и на должное по­ложение вещей. Можно было бы особенно подчеркнуть, что нынешний размер финансирования является временным и подлежащим обязательному повы­шению пропорционально темпам экономического роста, вплоть до дости­жения желаемого размера.

    Мы коснулись только основных принципов культурного регулирования, установленных анализируемым Законом. Невозможно, да и не нужно в этом контексте анализировать все частности. Однако знакомство с этими частно­стями все же приводит к одному невеселому рассуждению. Конкретные дей­ствия по защите культурного достояния нашего народа Закон предписывает совершать, главным образом, различным звеньям нашего государственного аппарата. В стране с высоким уровнем культурного развития бюрократии по­добную установку можно бы было только приветствовать. Но что она означает в наших условиях? Те самые государственные деятели, которые не умеют пра­вильно говорить на родном языке, которые прежде всего озабочены личным благосостоянием, которые недавно пустили культуру и образование в сво­бодное плавание по беспокойным волнам дикого капитализма, которые благо­словили коммерциализацию образования (печальные последствия чего нам еще предстоит ощутить во всей полноте в ближайшем будущем), которые не стесняются коррупции и непрофессионализма, — этим государственным мужам предстоит защищать великую культуру нашей страны. Наше государ­ство, сделавшее за последние годы все возможное для уничтожения наших культурных завоеваний, берет культуру под свое покровительство.

    Гениальная арабская притча. Маленький мальчик плакал на руках у слуги-негра. «Не бойся, я ведь с тобой», — сказал ему слуга. «Тебя-то я и боюсь», — ответил мальчик…

     

    * Кандидат юрид. наук, доцент Ростовского государственного университета. © Н. А. Кравцов, 2003

    [1] Закон РФ от 9 октября 1992 г. № 3612-1 «Основы законодательства Российской Федерации о культуре» (с изм. и доп. от 23 июня 1999 г., 27 декабря 2000 г., 30 декабря 2001 г., 24 декабря 2002 г., 23 декабря 2003 г.) // Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации. 1992. 19 ноября. № 46. Ст. 2615; СЗ РФ. 1999. № 26. Ст. 3172; 2001. № 1 (ч. 1). Ст. 2; № 53 (ч. 1). Ст. 5030; 2002. № 52 (ч. 1). Ст. 5132; 2003. № 52 (ч. 1). Ст. 5038.

Реклама

%d такие блоггеры, как: