А.И. Уткин. Россия и Запад: история цивилизаций.

А.И.Уткин Россия и Запад.

(отдельные главы)

В в е д е н и е

В мире нет более обширной равнины, чем Россия, которая распростерлась от Карпат на западе и до Большого Хингана на востоке, от центральноазиатской пустыни на юге и Северного Ледовитого океана на севере. С юга на север это равнина — пустынная степь, обширные леса и жестокая своим зимним холодом тундра. С востока на запад это долины великих рек, Лены, Оби, Енисея, Волги, Днепра. Высокие горы окаймляют территорию России с юга и юго-востока, внутри же старые горы типа Уральских и Восточносибирских, не являют собой подлинных препятствий при перемещении племен и народов. Особенностью российской территории является отсутствие естественных и отчетливо определенных рубежей. Обычно великие реки, подобные вышеперечисленным, начинают свой путь с огромных гор. Но не в России, где их начало едва заметно на небольших холмах и плоскогорьях. Россия до того равнинная страна, — пишет философ В.В. Розанов, — что, всю жизнь живя и даже совершая большие поездки, можно все-таки не увидеть ни единой горы. Даже Уральский хребет, несущий функцию разделяющего две части света, не является серьезным физическим препятствием. Хребет по вышине своей, — пишет русский политолог и геостратег Н.Я. Данилевский, — один из ничтожнейших, по проходимости один из удобнейших; в средней его части, около Екатеринбурга, переваливают через него, спрашивая у ямщика: да где же, братец, горы? Далее честь служить границей двух миров падает на реку Урал, которая уже совершенно ничто.
Эта плоская территория — громадная специфическая область в центре евразийского континента, состоящая из соединенных между собой равнин, доминирует над Евразией. Да и нигде в мире нет столь легко преодолимых просторов протяженностью в одиннадцать часовых зон. Пейзаж России В.О. Ключевский определил так: Все отличается мягкостью, неуловимостью очертаний, нечувствительностью переходов, скромностью, даже робостью тонов и красок, все оставляет неопределенное, спокойно-неясное впечатление. Великий русский историк С.М. Соловьев размышляет: Враги со всех сторон, а границы открыты, нет гор, которые бы окружали страну и защищали ее, надобно жителям защищаться грудью; нападет неприятель нечаянно, осилит, одно убежище в лесах; у других народов, у немцев, французов, англичан, итальянцев, испанцев, — горы, можно построить крепость на высоком неприступном месте, крепость каменную, камня много в горах; а у нас нет гор, камня мало, дома деревянные. Равнинный, степной характер нашей страны, — полагает географ и философ Е.Н. Трубецкой, — наложил свою печать на нашу историю. В природе нашей равнины есть какая-то ненависть ко всему, что слишком возвышается над окружающим. Россия северная страна. Там, где в Скандинавии и Канаде сосредоточены 90 процентов населения, средняя температура самого холодного зимнего месяца плюс 4 градуса по Цельсию; а в южном Ставрополье минус 10 градусов.
Ключевым обстоятельством истории этого огромного края земли было отстояние от основных торговых и стратегических путей основных мировых цивилизаций. Царь Дарий вторгся в Скифию, чтобы потеряться в великой степи. Александр Македонский ослабил порыв на самых дальних подходах. Римляне не рисковали подниматься по Днепру. Иудаистский прозелитизм остановился на Северном Кавказе. Воины ислама невероятный арабский порыв был заслонен Византией, которая не шла в глубь Евразии ввиду варварского натиска с Балкан. И только во второй половине первого тысячелетия новой эры натиск викингов достиг великой евразийской равнины. Викинги-варяги вышли с северо-запада к Гардарике удивившей их обилием городов стране восточных славян. Основной предпосылкой вхождения в мировую историю стало то, что по западной части великой равнины прошел магистральный путь из Скандинавии в Византию. Пейзаж России В.О. Ключевский определил так: Все отличается мягкостью, неуловимостью очертаний, нечувствительностью переходов, скромностью, даже робостью тонов и красок, все оставляет неопределенное, спокойно-неясное впечатление.
Русские реки Нева, Вытегра, Вычегда, Клязьма, Волга и Днепр, озера Ладога, Ильмень, Белоозеро, стали отрезками пути их варяг в греки — от скандинавских поселений до византийских городов во главе с Константинополем. Важное геостратегическое обстоятельство: этот путь впервые в мировой истории связал Северную и Северо-Западную Европу с Китаем, Индией, Персией, арабскими халифатами. Новые торговые пути возымели большую значимость.
Именно здесь в лесной и лесостепной полосе к Западу от Урала зародилась и вызрела русская цивилизация. Три города претендовали на роль объединяющего столичного центра Руси Киев, Новгород, Москва. (Недостаточная защищенность двух первых в конечном счете отдала пальму первенства Москве, спрятавшейся в лесном бездорожье). Соответственно, тысячелетняя история российского государства делится на три периода.
Первый — расселение вокруг рек, впадающих в Балтийское и Черное моря, принятие христианства, освоение письменности, продвижение на лесной северо-восток, отделение от первопрестольного Киева феодалов и новгородско-псковской республик, освоение восточной части Европы преимущественно в долинах рек. Сама обширность этого государства, его природные богатства подлинное буйство природы, стратегически значимая расположенность, все это усиливало значимость сформировавшегося в северо-западном углу Европы государственного организма. Жители этого государства Киевско-Владимирской Руси были преимущественно пахарями, но они были также рыболовами, разводили скот, собирали мед, а торговали преимущественно пушниной и древесиной. Сила этого государства была (и есть) в том, что оно может отходить, углубляться в бесконечные леса и тундру почти безгранично, выжидая пока наступающая, вытесняющая их сила не начнет сама деградировать, лишаться порыва, слабеть и хиреть. И дожидаться лучших дней.
Восточные славяне получили благодать и духовное наследие уходящей с исторической сцены Византии. Шаг за шагом с VIII в. и по 989 г., год своего крещения в христианскую веру, Киевская Русь все более признавала превосходство, привлекательность Византии и стремилась к ней как к наследнице античности. Именно в то время, когда Византия теряет всякое влияние на формирующий свою идентичность Запад, она оказывает влияние на южных славян, а затем на Русь. По известному выражению, Русь получила от Византии пять даров: религию, законы, видение мира, искусство и письменность. А.С. Пушкин полагал, что греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер.
Второй период — иго победоносных кочевников, навечно связавших судьбу России с гигантскими пространствами северо-восточной Евразии. Степные кочевники, наиболее истребительными из которых были монголы, перерезали живительную торговую нить между севером и югом Евразии. Е.Н. Трубецкой: Когда начала расти Киевская Русь, степь стала посылать против нее рать за ратью полчища диких кочевников; и они уравнивали, т.е. жгли, истребляли, резали; в конце концов татары все уравняли, т.е. все превратили в развалины. Двухсотлетнее насильственное отделение Руси от западных соседей, сопротивление этому закрепили те особенные качества, которыми уже обладала киевско-владимирское государство. Освободившийся третий Рим, отдаленный и изолированный, закрепил специфические черты восточноевропейской цивилизации. В Московской Руси чтобы бороться против угрожающих извне уравнительных стремлений татар, царская власть сама должна была стать единственной возвышенностью в стране и превратить в плоскость все то, что под нею; она покорилась и поглотила отдельные княжества, превратила бояр в холопов; чтобы они не зазнавались, Иоанн Грозный рубил им головы. Деспотизм стремился всех уравнять в общем ничтожестве рабства.
Западноевропейцы отправились восстанавливать торговые пути, огибая Африку и через Атлантику, а восточные славяне лишились притяжения оживленных торговых магистралей. Прежняя Гардарика стала сельской страной. Если Илья Муромец торил дорогу из Чернигова в Киев, то его потомки замкнулись в непроглядном русском бездорожье. Они мигрировали на европейский северо-запад, то есть от Чернигова и Киева к Владимиру и Суздалю, а позднее к Вятке, Поморью и далее через Уральский хребет и великие сибирские реки — к Тихому океану.
Третий период начался ровно триста лет назад великим посольством государя Петра в Западную Европу. С тех пор определяющими обстоятельствами российской истории является то, что рядом, в соседнем регионе, на Западе уже два столетия идет важнейшая в новой истории мира революция во всех сферах человеческого бытия, а Россия, при всех поворотах ее исторического существования, участвовала и участвует в ней лишь частично. Характерной чертой этого, продолжающегося и поныне исторического периода стало понимание того, насколько опасно отставание от Запада как мирового лидера. Эти триста лет преисполнены жертвенными усилиями наших предков решить двуединую задачу (ее символом может быть перенятый от Византии двуглавый орел, смотрящий и на Восток и на Запад): с одной стороны, сохранить свою самобытность и особенность, свой менталитет, духовное наследие и политическую свободу; с другой, открыть источники обновления, связанные с наукой, зарубежным опытом, достижениями передовой соседней цивилизации. Так или иначе, отношение Запада к России и России к Западу — заглавная тема нашего прошлого, настоящего и будущего.
Возможно ли цивилизационное сближение с лидирующим западным регионом-соседом? Сомневались даже такие умы, как гениальный Достоевский: Нет оснований нашему обществу, не выжито правил, потому что и в жизни их не было. Колоссальное потрясение. и все прерывается, падает, отрицается, как бы и не существовало. И не внешне лишь, как на Западе, а внутренно, нравственно. Причины были и внутренние и внешние.
Геополитическое везение России заключалось в том, что ее от внезапно ставшего мировым лидером Запада прикрывали сравнительно малосильные державы, прошедшие пик своего влияния. Стратегия московских вождей всегда была одинаковой: выждать напор, постараться имитировать весь опыт надвигающейся силы, собрать о ней всю возможную информацию, ослабить надвигающуюся сторону, воспользоваться этим ослаблением. Русские правители всегда стремились наладить тесные личные отношения с вождями слабеющих держав, нередко предлагая им помощь. Так Россия стала крупнейшим государством мира. Фактом является, что Россия не имела опыта, так сказать, равноправных отношений на своих границах, она либо отступала, либо завладевала инициативой.
Такая тактика позволила ей ослабить натиск Запада в тот период, когда тот завладел всем миром. Вековой слабостью России является то, что в ней так и не сложилось общенационального ощущения исторического хода развития своей страны, смысла этого развития. Философ Ф. Степун пишет с горечью: Русское простонародье, также и радикально-интеллигентское правосознание, не было на высоте тех национально-державных задач, которые были возложены на него Богом и судьбою. Русский человек видел только ближайшее; политическое мышление его было узко и мелко; он думал, что личный и классовый интерес составляет главное в жизни; он не разумел своей величавой истории; он не был приучен к государственному самоуправлению; он был нетверд в вопросах веры и чести И прежде всего он не чувствовал своим инстинктом национального самосохранения, что Россия есть единый живой организм. И с этого нам надо теперь начинать. Это нам надо уяснить себе и укрепить в наших детях.
Россия переживает сложный период своей истории. В рамках государства семнадцатого века она в XXI век. Почти с позиций XVII века она смотрит на удаляющуюся магистраль мировой истории.
Она не одинока в этом своем мироощущении. В маргинализации абсолютного большинства мирового населения заключается главный парадокс современного мира: обладающие оригинальными культурными чертами большие и малые государства теряют свою специфичность. Если попытаться проанализировать состояние гордых прежних участников мировой истории, то нетрудно убедиться в общности главного аспекта их мучительного развития: Россия, Китай и Индия чрезвычайно отличаются друг от друга, но эти различия в потоке исторического развития гасит общая черта стремление сократить дистанцию, отделяющую их от Запада. В этом смысле они (как и большинство других стран Евразии, Латинской Америки, Африки) абсолютно неспецифичны, а единообразны — потому что подчинены (как безусловной исторической необходимости) решению двух задач: сохранить внутреннее своеобразие (в противном случае ломка структур породит революционные катаклизмы) и сократить разрыв между собой и Западом, поскольку только это может превратить их из объектов мировой истории в ее реальных субъектов. Языки, религии, установления могут быть различными, но направленность усилий одна сто семьдесят стран Земли прилагают отчаянные усилия, чтобы войти в круг двадцати семи стран Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), в круг презираемого, составляющего предмет восхищения и зависти, раболепия и ненависти Запада.
Целью данной книги отнюдь не является критика Запада, хотя бы потому, что основные гуманистические концепции были созданы именно западными учеными и мыслителями. И даже наиболее серьезная критика мирового неравенства раздается не из Бразилии и не из России, а из американских и западноевропейских университетов, где обличение индустриального Севера гораздо более убедительно, чем в центрах незападного мира. При всей двойственности отношения остального мира к Западу, у последнего нет оснований бояться за свою судьбу, и не потому что он обладает колоссальной военной мощью, а в силу значимости его цивилизационных и культурных оснований, политических установлений для мира в целом. Даже самые большие антизападно настроенные революционеры руководствовались западными идеями от Томаса Мора до Карла Маркса. Если бы Запад был врагом человечества, то остальному миру следовало бы собрать свои численно преобладающие силы, вооружить их и направить против Запада. Однако все знают, что именно западная помощь помогает физическому выживанию полусотни государств и именно западные правозащитные организации защищают угнетенных и обиженных во всех концах Земли, что экологические движения Запада борются за сохранение общей природной среды.
Запад, возглавляющий интеллектуальное и техническое движение человечества, едва ли нуждается в комплиментах со стороны. И все же мы приведем оценку почти противника Запада русского философа и политолога К.Леонтьева: Здание европейской культуры гораздо обширнее и богаче всех предыдущих цивилизаций. В жизни европейской было больше разнообразия, больше лиризма, больше сознательности, больше разума и больше страсти, чем в жизни других, прежде погибших исторических миров. Количество первоклассных архитектурных памятников, знаменитых людей, священников, монахов, воинов, правителей, художников, поэтов было больше, войны громаднее, философия глубже, богаче, религия беспримерно пламеннее (например, эллино-римская), аристократия резче римской, монархия в отдельных государствах определеннее (наследственнее) римской; вообще самые принципы, которые легли в основание европейской государственности, были гораздо многосложнее древних).
Пятьсот лет продолжалось это восхождение, пятьсот лет никто в других частях Земли не смог воспроизвести подобную сознательную и целенаправленную энергию. Попавшие в тень народы и царства пытались ее имитировать, но максимум, что им удалось, выделить из своей среды лучших и послать их на Запад. Но эти лучшие неизбежно (почти греческая трагедия!) становились чуждыми автохтонной среде, отправившей их на Запад, что не только вело к конфликту, между западниками и автохтонами, но и порождало смятение каждого, наделенного знанием.
Страна и сегодня стоит, как в старинных былинах, на перекрестке трех дорог. Указывая на первую, идеалисты уже десять лет говорят о возможности сближения Востока и Запада, образования единой политико-социальной системы, опоясывающей Северное полушарие через два гигантских материка, атлантическо-тихоокеанский мир от Ванкувера до Владивостока. В послегорбачевской России это ожидание несколько померкло. Слишком явно обозначились геополитические, экономические, межцивилизационные рубежи, которые пролегают по Атлантике (между Северной Америкой и Западной Европой); выявился и внутриконтинентальный рубеж между Западной и Восточной Европой. Новоявленная Атлантида не поднялась со дна океана из-за спада западной экономики, обострившей внутренние противоречия, из-за сепаратизма Европейского Союза и НАФТА (Североамериканской Ассоциации Свободной Торговли). Вопреки многим горячим ожиданиям не состоялось быстрое и надежное сращивание восточноевропейской политико-цивилизационной ткани с традиционным Западом. Порыв идеологов общечеловеческих ценностей угас именно потому, что оба западных региона — США и Западная Европа после холодной войны защищают свои региональные интересы (к примеру, во Всемирной торговой организации), в противовес планетарным схемам В.Вильсона, Ф.Рузвельта и М.Горбачева.
Вторая дорога манит европейским единством в континентальных масштабах. Слом Варшавского договора и падение коммунизма создали предпосылки для сближения по оси Париж-Берлин-Варшава-Москва. За говорят традиционные связи, историческая близость, потребность Запада в восточноевропейском рынке и сырье, потребность Восточной Европы в западноевропейской технологии и капиталах. Но обозначились жесткие препятствия. Все еще дают о себе знать шрамы двух мировых войн. Существенно то, что Западная Европа стремится не рисковать своей интеграцией, она не желает растворять достигнутые результаты внутренней интеграции ЕС в обширной и аморфной новой среде. Еще более важно то, что на своем новом (а по существу, старом, восстанавливающем маршрут развития предшествующих столетий) пути Восточная Европа все более обнаруживает себя в ином, незападноевропейском измерении. Путь на европейский Запад оказался тернистым даже для Венгрии, начавшей это движение еще в 60-е гг.); более труден он для других стран региона, вступающих в него в новом столетии. Здесь накладываются различия исторического опыта и национального менталитета, сталкиваются идеи индустриальной эффективности и социальной справедливости.
Третий путь Россия, видимо, выберет, если будет заблокировано движение по двум первым дорогам. Не желая быть лишь поставщиком сырья и дешевой рабочей силы, не сумев пробить цивилизационную брешь, не имея адекватного историческому моменту лидера (в отсутствие феномена типа Петра Великого), Россия может обратиться внутрь себя и на Восток, стремясь найти более благоприятную историческую нишу в неоизоляционизме, в обращении к внутренним ресурсам и непосредственным южным и восточным соседям. Собственно, это привычная дорога. Не в первый раз в своей истории России приходится делать роковой выбор. Начиная с петровских времен попытки воссоединения с Западом были болезненны. Романовско-ленинская вестернизация так и не сломала барьеры между мировым регионом-лидером и его восточноевропейским соседом, несмотря на колоссальные усилия и жертвы.
Процесс выбора происходит в объяснимой сумятице, всегда сопровождающей смену социального строя и политического порядка. Грань между желаемым и возможным размыта сильнее, чем когда бы то ни было. Куда идти? Если существует для такой ситуации компас, то его роль играет анализ исторического прошлого. История не может учить буквально, и не следует ждать от нее готовых рецептов. Но она представляет собой единственный контекст, входя в который мы обретаем понимание того, что наше поколение в своих проблемах не одиноко. И главное, изучая его, мы можем определить объективные возможности развития, исходя из нашей специфики и неимитируемого социально-психологического кода нации. Нет абсолютной гарантии того, что история укажет правильный путь, но пренебрежение ею обрекает нас на повторение ошибок. Наши предки продемонстрировали Богом данный талант восприятия, понимания и творчества. На долгой и тяжелой тысячелетней исторической дороге они показали миру неослабевающий стоицизм, терпение, непоколебимую способность преодолевать трудности при самых неблагоприятных обстоятельствах.
Резонно напомнить, что русская история не дает примеров этноориентированной, некой русской правящей элиты. Россией всегда управляли герерогенные, весьма разнообразные силы. Обе великие династии и Рюриковичи и Романовы были в меньшей степени славянскими, чем неславянскими (скандинавский элемент в первом случае и германский во втором). В дальнейшем традиция сохранилась, о чем говорит кровное родство вождей советских вождей России — Ленина, Сталина, Маленкова-Берии-Хрущева, Брежнева, Андропова. Окружение царя Николая Первого было в той же степени пестрым этнически, как и состав Политбюро Ленина. Мультиэтнический правящий класс не допускал националистической истерии и среди управляемых. И в настоящую эпоху представители собственно русского национализма находятся в России на политической обочине, они не имеют национально значимых политических партий, организаций, национально значимых средств массовой коммуникации, государственных деятелей общенационального значения. Россия продолжает оставаться тем, чем она была тысячу лет страной, не склонной к национальному чванству (скорее, к национальному самоунижению), страной, где с охотой женятся и выходят замуж за иностранцев, где иностранцам предоставлено лучшее.
Решая главные задачи экономической модернизации и морального самосохранения, страна должна опереться на опыт предков, благодаря жертвенности которых у нас есть драгоценная свобода выбора.

Глава первая

З А П А Д Н А Я Ц И В И Л И З А Ц И Я
Мировой город и провинция — этими основными
понятиями всякой цивилизации открывается
совершенно новая проблема формы истории
О. Шпенглер (1918)
Запад, понимаемый как Западная Европа, отнюдь не всегда был центром мира. Монголы в XII в. не пошли дальше долины Дуная не видя особого смысла в завоевании пустынного и бедного северо-западного мыса Евразии. Более того, большую часть мировой истории именно Восток делился с Западом своей энергией, богатством и идеями, а не наоборот. Лишь в XV в. возникает явление, ставшее лейтмотивом мирового развития — революционный подъем и глобальная экспансия Запада. Уже пять столетий надо всем прочим в мире доминирует одна подлинно важная революция ускоренный прогресс Запада. Остальной мир прилагает все возможные усилия ради того, чтобы угрозы необратимого отставания незападных традиционных обществ. То есть изменить свою культуру и традиции так, чтобы не стать прямым пленником Запада. Этот пораженный и озадаченный незападный мир пользуется техническими плодами порожденного на Западе прогресса и прилагает все силы, чтобы сократить дистанцию отставания.
Начало революционного подъема Запада было неожиданным. На рубеже XVI в. происходит трансформация психо-ментально-цивилизационных черт человека готической эпохи, чьи храмы возвышались к небу, в рационально-индивидуалистического человека прометеевского типа титана, бросившего вызов богам, решившего похитить божественный огонь и построить возможный рай на бренной земле. Создается прометеевская культура. Формирующегося западного человека интересует уже не спасение души, а господство в физическом мире. Бог уходит на периферию его умозрения, происходит уверенная секуляризация его сознания. В центр мысли и дела перемещаются усилия в физическом пространстве, которым западный человек начинает завладевать.
В течение нескольких десятков лет, последовавших за освобождением Пиренейского полуострова от мавров, Испания и Португалия завладели мировой торговлей в громадных географических пространствах от Перу до Китая. Присоединяясь к удивительному процессу ускорения эволюционного развития, им на смену явились голландцы, англичане и французы. Через три столетия Западная Европа в поисках рынков и источников сырья, в стремлении отселить часть своего лишнего населения, овладела как колониями — большей частью мира, а на остальную начала оказывать решающее политическое и экономическое воздействие. Общее эволюционное развитие основных цивилизаций (периодически нарушаемое завоевательными войнами, но в общем примерно синхронное) оказалось нарушенным раз и навсегда. Запад, в исторически короткое время стал всемирной мастерской, центром развития производительных сил, плацдармом развития науки, местом формирования нового индивида, законодателем в мировом освоении природы. К XX в. политическая карта мира обрела характерную монохромность целые континенты оказались в колониальной орбите небольшого числа западных стран. В результате двух мировых войн (трагедия внутреннего раскола Запада) на политическую карту мира вернулось прежнее многоцветие, но не вернулось участие большинства человечества в технологических, научных революциях которые определяют настоящее и будущее.
Причины возвышения Запада
Почему сравнительно небольшой полуостров Евразии стал в XV-XVI вв. центром мирового развития? Географическая школа утверждает, что исторический шанс дало совмещение благоприятного климата и удобных коммуникаций. Русский историк С.М.Соловьев объяснял подъем Запада следующим образом: Все мы знаем, сколь выгодна для быстрого развития социальной жизни близость океана, пространная линия побережья, умеренно разграниченные и четко очерченные пространства государств, удобные естественные системы для внутреннего движения, разнообразие физиологических форм, отсутствие огромных обременяющих пространств и благоприятный климат без нервирующей жары Африки и без азиатского мороза. Такие благоприятствующие обстоятельства отделяют Западную Европу от других частей света, и они могут рассматриваться как объяснения блестящего развития народов Европы, их доминирования над народами других частей Земли.
Расовые теории превозносят достоинства белой расы. Провидение, божий выбор, миссия праведной веры, предназначение сверху многое говорит пуританскому складу ума. Идеологи буржуазии указывают на протестантскую этику. Отмечается важность возникновения нации-государства, немедленно начавшего гонку вооружений, которая так или иначе стимулировала воображение, инновации, эффективность. Геополитическое объяснение: достигнутое в XVI в. полное морское преобладание сделало экспансию Запада неизбежной. Захваченный остальной мир лишь добавил интенсивности этому безудержному процессу. Марксисты говорят о разложении феодализма и первоначальном капиталистическом накоплении. Для исторических детерминистов вопроса почему именно здесь возник авангард мирового развития, практически не существует.
Во второй половине XX в. объяснения стали более софистичными. Американский политолог Т. фон Лауэ объясняет неожиданное и пока непревзойденное превосходство Запада уникальной комбинацией культурного единства и разнообразия в сравнительно небольшом географическом регионе, имеющем превосходный климат, естественные ресурсы и исключительно удобные внутренние коммуникации. Единство было обеспечено иудейско-христианской традицией, базирующейся на греко-римской культуре оба явления представляют собой источник культурного творчества и растущей конкуренции в зоне Италии и Испании, в Западной Европе. География и общее культурное наследство создали условия для быстрого взаимообмена основными культурными достижениями. Соперничество ремесленников, художников, ученых, а затем городов, регионов и в конечном счете наций-государств вызвало к жизни восходящую спираль вызовов и ответов, распространяющихся с постоянно растущей скоростью… С помощью аскетизма или, иными словами, религии, главная движущая сила культурного творчества дисциплина индивидуального носителя и социальное взаимодействие были развиты до интенсивности еще не виданной в мире.
И все же остается вопрос, почему именно этот небольшой регион возвысился над остальным миром и противопоставил себя ему? Феномен Запада стал возможен в результате стечения нескольких исключительно благоприятных обстоятельств. Первое обстоятельство связано с исчезновением страшной, деморализующей внешней угрозы, ставившей под вопрос сами цивилизационные основы. После битвы при Туре в 732 г., когда европейские рыцари отразили арабское нашествие, опасность для Западной Европы быть порабощенной внешним врагом исчезла на тысячу с лишним лет. Аттила еще врывался в долину Дуная, монголы выходили к Карпатам и Балканам, османы достигали Вены, но все эти вторжения нельзя сравнить с крахом нескольких цивилизаций мира под ударами воинов Мухаммеда, Чингисхана, Тамерлана, сельджуков и османов.
Пространство между Лиссабоном, Стокгольмом, Веной и Лондоном после великого переселения народов и ярости сарацинов получило тысячелетнюю передышку. Разумеется, феодалы вели свои столетние войны, вассалы восставали против суверенов и пр. но даже в условиях феодальной розни росли и зрели Мадрид, Париж, Амстердам и Лондон, не знавшие судеб Константинополя, Киева, Пекина и Дели. (Сравнимое счастье безопасности от внешней угрозы имела лишь островная Япония до 1945 г.). Несколько столетий относительно мирного развития дали Западной Европе возможность осуществить внутреннее урегулирование и ослабили болезненный пессимистический фатализм, характерный для народов, брошенных историей на растерзание свирепым соседям носителям иного цивилизационного кода. Такие битвы, как при Кресси или Пуатье отвлекали сотни рыцарей, но давали миллионам благоприятную возможность зафиксировать внутреннюю организацию, сформировать оптимистический характер народов, уверенных в завтрашнем дне более, чем их несчастливые соседи. Формировалась здоровая психическая основа.
Второе обстоятельство связано с историческим наследием античности. Разбитая варварами, Римская империя сохранила греческие и латинские тексты, которые западноевропейцы получили от арабских ученых. Маймонид и другие ученые распространили тексты гениев античности среди монастырских схоластов Западной Европы. Так или иначе, Северная Италия, Франция, Англия, Испания стали наследниками великих культур Афин, Рима, Константинополя. Двухтысячелетнее наследие греков и латинян нашло благодарных восприемников не в старых центрах южного Средиземноморья, не в долинах Нила и Междуречья, но в скромных поначалу университетах Болоньи, Саламанки, Парижа, Оксфорда. Между 1200 и 1500 гг. в Западной Европе было основано примерно 70 университетов. Между XIII — XVI вв. в маленьких университетских городах Европы свершается чудо — наиболее восприимчивые люди с любовью и страстью впитывают идеи, литературу и искусство далекой эпохи. Ренессанс не имел места нигде более в мире. Тексты античности неимоверно ускорили развитие той части Европы, которая ранее ничем не отличалась от остального мира. Такой передачи информации через тысячелетие не знала мировая история. Философия и естественные науки получили толчок для развития. Без Ренессанса не возникла бы та особенная оптимистическая рациональность, которая стала отличать западного человека от других людей. В литературе Греции и Рима он находил обоснование индивидуализма и свободы. В искусстве античности — неистребимую патетику красоты — главное достижение античного мира, позже сраженную патетикой справедливости раннего христианства. Заимствованные из текстов Платона и других античных авторов принципы демократии, аристократии, автократии, меритократии получили зрелую аргументацию и нашли последующее применение в искусстве управления. Ренессанс помог постичь уроки трагедии человеческого бытия, способствовал рациональному восприятию человеческой жизни как серии сложных испытаний, требующих для своего преодоления мобилизации воли, ума, предприимчивости, глубокой веры в человеческие способности. На волне этого самоутверждения в XV в. Запад освоил огнестрельное оружие, карманные механические часы, прялку с ножной педалью и, главное, книгопечатание. Именно в эпоху Возрождения (Ренессанса) меняется отношение ко времени: экономия его становится одним из главных атрибутов рационалистического мышления. Возрождение сделало человека лично ответственным за свою судьбу. Распад отношений личной зависимости повлек за собой невиданную ранее территориальную и даже социальную мобильность человека. Именно в эпоху Возрождением Запад, по существу, навязал свою модель почти всему остальному миру, и в сознании европейцев укрепилась вера в универсальность своего общественного устройства и своей системы ценностей. (Тогда же произошел и трагический раскол Европы на Западную и Восточную).
Третье — влияние Реформации. Осуществилась духовная модернизация переход от религиозного самоотречения к более равному отношению с Богом, навеянный античным опытом общения с небожителями Олимпа. Влияние Реформации сказывалось не в отходе от христианства, а в придании отношениям человека с единым Богом характера своего рода договора, соглашения, основанного на рациональном восприятии высшей воли. Западноевропейская культура, — пишет С. Булгаков, — имеет религиозные корни, построена на религиозном фундаменте, заложенном средневековьем и реформацией Нельзя отрицать, что реформация вызвала огромный религиозный подъем во всем западном мире, не исключая и той его части, которая осталась верна католицизму, но была вынуждена обновиться Новая личность европейского человека родилась в реформацииполитическая свобода, свобода совести, права человека и гражданина были провозглашены также реформацией (в Англии); новейшими исследованиями выясняется также значение индивидуальностей, пригодных стать руководителями развивавшегося народного хозяйства. В протестантизме же преимущественно развивалась и новейшая наука, и особенно философия.
Великий процесс Реформации дал человеку меру своей угодности Богу, определяемую (без посредников в лице жрецов церкви) степенью жизненного успеха. Лютер, Кальвин и другие протестанты дали человеку возможность верить в свои силы на этом земном пространстве в эту отмеренную человеку долю времени. В результате Реформации многие народы Запада сделали своей религиозной обязанностью максимально изобретательное трудолюбие. Реформация вознесла человека, отдельного человека, индивидуума. М.Лютер писал: Я есть человек, а это более высокий титул, чем князь. Почему? Да потому что князей создал не бог, а люди; но что я есть человек, это мог сделать один только бог. Согласно Лютеру, человек, следуя внутренней природе, подчиняется только самому себе и не зависит ни от кого другого. И все вокруг зависит от того, каков этот человек. Плохой или хороший дом не делают строителя плохим или хорошим, а хороший или дурной строитель строит хороший или плохой дом. И в целом не работа делает работника таким, какая она есть, а работник делает работу такой, каков он сам. Из Женевы Ж.Кальвин писал, что труд не наказание за грехи, а наоборот, в труде человек вступает в связь с Богом, что именно в труде состоит моральный долг человека перед богом. Лень и праздность прокляты Богом. Упорный труд и накопление капитала, расчетливость и благоразумие угодны Богу. Чтение Библии в каждой семье способствовало распространению грамотности, поведение человека ускользало из-под церковного контроля.
Реформация подчинила церковь общине, которая стала выбирать себе пасторов. Член такой общины опирался на Библию и свою совесть, все более активно при этом участвуя в церковных и мирских делах. Реальной формой мирской аскезы стала профессиональная и трудовая деятельность. Лютер учил, что любовь к Богу проявляется через труд его конкретном выражении. Все профессии угодны богу и потому почетны. По замечанию М. Вебера, в лютеранстве произошло приравнивание труда к молитве — утверждение буржуазного предпринимательства. Богатство, доставшееся честным путем — тоже испытание, оно дожно быть основой дальнейшего накопления и использования финансовых средств. Обогащение стало религиозно-этической миссией.
Основная идея новой этики заключалась в рационализации жизни, в определении вечного божественного закона внешнего и внутреннего мира. Новоприобретенный закон разума ставит перед собой задачу упорядочения чувственности, контроль над страстями. Грехом в человеческой деятельности является то, что обращается против порядка разума, чем необходимее что-либо, тем более в отношении его следует хранить порядок, как он устанавливается разумом. Добродетель заключается в поддержании душевного равновесия, как то предписывает разум. Суть совершенной добродетели заключается в том, что чувственное влечение подчинено разуму и в нем не возникает более никаких бурных, противостоящих разуму страстей. Христианская этика начинает в данном случае бороться прежде всего с праздностью, которая является началом всех пороков. Ведь грешный человек расточает самое драгоценное благо необратимое время. Наряду со временем в основную добродетель превращается бережливость; неумеренность становится смертным грехом, основа добродетельного поведения польза. А более всего угодно Богу трудолюбие.
Реагируя на грандиозное воздействие, которое имела на религиозную и политическую жизнь Европы протестантская революция, к реформам прибег и Рим. Католическая церковь не могла не отреагировать на процессы, связанные с Реформацией, и светские правители в католических странах в конечном счете получили силу и власть, прежде принадлежащую римской курии. Католицизм перестал быть тотальным. Ради выживания он обратился к магической силе искусства, к более рациональной теологии и более эффективным методам общения с паствой. В конечном счете Бог западного человека после Реформации перестал быть суровым утешителем (как это было везде за пределами Западной Европы). Он стал устроителем общественного выживания на основе мобилизации собственных сил и ресурсов западного человека.
Эта своего рода гуманизация религии дала западному человеку мощь носителя божественного начала. Не полагаться на бога, а своей энергией доказать преданность его замыслу, не прятать ум в слепой вере, а открыть его для невиданных чудес природы, созданных Богом, но познаваемых разумом, вот что стало главным в новом отношении верующих к миру. Прозелитизм обрел новое дыхание, великие географические открытия открыли ему необозримое поле деятельности. Перенеся крест через все океаны и все материки, миссионеры вдохновлялись приобщением других к Богу, пострадавшему за человека, одновременно колоссально увеличивая политическую мощь и влияние Запада в целом.
Четвертое революционное обстоятельство, произведшее, без преувеличения, новый тип человеческого сознания изобретение Гуттенбергом печатного станка. Творения титанов мысли, карты путешественников, труды астрономов — все это после 1572 г. получило возможность воспроизведения, фиксации, распространения во многих экземплярах, качественного роста коллективной ориентации во вселенной и в духовной жизни. Нигде в мире человеческая мысль еще не получила столь твердого основания для осмысления мира каждым человеком. Печатный пресс сделал Библию достоянием едва ли не каждой христианской семьи; при этом он приумножил значение античного наследства, позволил заняться рациональным освоением земного пространства и мировой истории. С этого времени книга как сохраняемое и распространяемое средство накопления опыта, стала главным орудием Запада. Заметим, что пройдут столетия, прежде чем книга займет подобное место в жизни других народов. Но к этому времени Запад добавит в основание своего могущества массу новых технических изобретений, научится использовать то, что было изобретено другими народами. Началом же этого пути были почти нелепые наборные диски Гуттенберга, в конечном счете способствовавшие становлению интеллектуального могущества и науки Запада на несколько веков раньше других частей света.
Пятое критическое обстоятельство — великие географические открытия. Они феноменально расширили горизонт европейцев. При этом они вызвали т.н. революцию цен, от которой более всего выиграли страны с максимально развитыми буржуазными отношениями — Нидерланды и Англия. В этих странах общее падение заработной платы рабочих и феодальной ренты создали благоприятные условия для обогащения буржуазии и создания предпосылок формирования центра западной цивилизации, опиравшегося прежде всего на протестантские страны — Нидерланды, Англию, западную Германию, гугенотскую Францию. Политическое усиление Испании, Англии, Нидерландов, Франции, создавших заморские колониальные империи, подталкивало и страны второго эшелона, которые стремились компенсировать созданием континентальных империй, как, например, Австрия в XVI-XVII веках. Попытки действовать в том же направлении предпринимали и другие страны, в том числе Польша, присоединившая Литву, и Швеция, боровшаяся за господство на Балтийском море.
Особый ментальный код
Итак, относительно мирное развитие, отсутствие уничтожающих завоеваний, усвоение античного наследия (Ренессанс), изобретение книгопечатания, изменение отношения к Богу (протестантизм и установление светской власти в большинстве европейских стран), просвещение, развитие науки и промышленности обусловили формирование уникальных возможностей для Запада. Взлет Запада обретает динамику. И.В. Гете гениально упростил сюжет: Фауст просит у темных высших сил земного могущества, за что он готов держать ответ потом. Трудом, талантом и уверенностью в свои силы он преодолевает все. Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой. Стремление к земному могуществу стало основой всепобеждающего типа мышления западного человека, каркасом его характера. Фаустовский тип мышления преобразил расу хлебопашцев и прибрежных мореплавателей в открывателей мировых горизонтов, творцов науки и владельцев всего известного западному человеку мира. Внутренняя раскрепощенность ориентирующихся уже на всю мировую арену западноевропейцев, взрыв их энергии сделали Землю, впервые опоясанную Магелланом в кругосветном путешествии 1519-1522 гг., всего лишь островом, окруженным четырьмя океанами. Земное пространство оказалось замкнутым, теперь его надлежало исследовать и соответствующим образом использовать. Когда читаешь книги западноевропейских путешественников, отважно бросившихся покорять континенты, то поражает прежде всего не стиль, не свежесть впечатлений, не литературный талант, а стальная, несокрушимая уверенность пилигрима в себе, взгляд на все эти необозримые царства китайских богдыханов, индийских моголов, оттоманских султанов и русских царей, как на своего рода миражи, которым еще предстоит знакомство с подлинно значимым миром западноевропейским. Волей истории, географии и прекрасного наследия западноевропейцы обретают главное оружие, обеспечившее вызов Запада, — веру в собственные силы, убежденность в постигаемости мира, уверенность в достижении любых рационально поставленных целей, в господстве разума над иррациональной стихией, спонтанную внутреннюю коллективную солидарность, способность без мучений обеспечить коллективное творчество, безукоризненную общую память.
Характерно, что сами представители Запада обычно отвечают на вопрос о причинах притягательности своей цивилизации убежденно и кратко: сила их религиозных идеалов, несравненные достоинства их культуры, совершенства их политических учреждений. Им самим непросто ощутить подлинный источник своей мощи. Как пишет американский политолог Лауэ, никогда не ставящие под сомнение базовые основания своих обществ даже в крайних проявлениях самокритики они не ощутили невидимых структур индивидуальной и коллективной дисциплины, которая обеспечила все их достижения и оказалась столь трудной для имитации за пределами Запада.
Первое, что отличало Запад от остального мира, неутолимая и неистребимая воля достичь предела, мистическая вера в свою судьбу, практичность, отношение к миру, как к арене действий, где каждый шаг должен быть просчитан, где обстоятельства времени и места рассматриваются как объекты манипуляции. Восприятие жизни как имеющего цель путешествия, как арены целенаправленных усилий явилось самой большой особенностью Запада, вставшего на путь исключительно успешной глобальной экспансии. Прометеевский вызов высшим силам, проявившийся в непоколебимом самоутверждении, сформировавшийся фаустовский комплекс бросившихся создавать достойную жизнь здесь, на этой земле, более всего отличают западное видение мира от любого другого. В этом смысле Запад — это не географическое понятие, а состояние ума, функция характера и характеристика всепобеждающей воли.
Рассуждая о фаустовской душе, А. Шопенгауэр предложил формулу: Мир как воля и представление. Отдавая в возвышении западного человека приоритет волевому началу и отвлеченному мышлению, О. Шпенглер охарактеризовал первое обстоятельство следующим образом: Воля связывает будущее с настоящим, мысль фаустовская, а не аполлоновская… Историческое будущее есть даль становящаяся, бесконечный горизонт вселенной даль ставшая таков смысл фаустовского переживания глубины. Говоря, что фаустовская культура есть культура воли, мы употребляем только другое выражение для обозначения ее высокоисторического характера. Воля есть психическое выражение вселенной как истории. После античной личности, находящейся вне истории целиком в настоящем, западный человек полностью находится в истории. Первого вел вперед рок, фатум. Второго, западного воля.
Для Шпенглера наиболее убедительным в характеристике западного человека было обращение к портретной живописи мастеров, начиная с Ван Эйка до Веласкеса и Рембрандта, выражение персонажей которых, в полную противоположность египетским и византийским изображениям, позволяет почувствовать борьбу между волей и мыслью вот скрытая тема всех этих голов и их физиогномики, резко противоположная эллинским идеальным портретам Эврипида, Платона, Демосфена. Воля есть символическое нечто, отличающее фаустовскую картину от всех других. Волю так же невозможно определить понятием, как и смысл слов Бог, сила, пространство. Подобно последним, это такое же праслово, которое можно переживать, чувствовать, но нельзя познать. Все существование западного человека… находится под ее воздействием. Такое слово, по возможности принадлежит всему человечеству, а на самом деле имеется внутри только западной культуры. И. Кант выразился о феномене западного человека еще лаконичнее: притяжение души господствовать над чужим. Наше я владычествует при помощи формулы вселенной. Главная черта Фауста безграничная вера в свои силы на этой земле. В поэтической характеристике И.В. Гете: Я осилю все… И вот мне кажется, что сам я бог… Брось вечность утверждать за облаками! Нам мир земной так много говорит!… В неутомимости всечасной себя находит человек… Не в славе суть. Мои желанья власть, собственность, преобладанье. Мое стремленье дело, труд.
Второй важнейший элемент фаустовской души память. Эллин был лишен фаустовской памяти, о которой Шпенглер сказал, что она основа исторического чувства западного человека, в котором постоянно присутствует все прошлое внутренней жизни и которая растворяет мгновение в становящейся бесконечности. Эта память, основа всякого самосозерцания, заботливости и набожности по отношению к собственной истории, соответствует душевному пространству (западного человека. — А.У.) с его бесконечными перспективами… Стиль греческой души анекдотически-мифический, а северной генетически-исторический. Гутенберг дал этой памяти надежный инструмент сохранности и вскоре западные библиотеки стали главным опорным пунктом всемирного наступления западного человека.
Укажем еще раз на два эти элемента феноменальное пристрастие к истории как к процессу (а не череде событий, как скажем, у античного историка Фукидида), процессу, в котором ты сам являешься крайним звеном творимого действа, и побуждающая к действию воля являются главенствующими признаками прометеевского человека, фаустовской души, главными отличительными чертами личности Запада (К. Леонтьев характеризовал это как чрезмерное самоуважение лица).
С середины XVII в. наука стала источником силы Запада, давая ему в руки все средства владения Землей от секстанта до атомной бомбы. Сила Запада стала заключаться в том, что в парламентах, университетах и на орбите читателей книг сформировалось определенное социальное единство, и талант получил условия для развития, новая идея благодатную почву для реализации. Ничего этого не имел изумленный мир, неспособный мобилизовать административное управление, финансовые ресурсы и талант своих народов, чтобы отстоять свою свободу и историческую оригинальность перед энергично-практичным Западом. В противоположность завоевателям всех времен и народов западноевропейцы (ведомые, повторим, фаустовским комплексом) не удовольствовались простым контролем над завоеванным пространством, но добивались контроля над полученным социумом, переделывая его на свой лад.
Психологическая парадигма стала главным орудием и главным экспортным продуктом Запада по отношению к элитам прочих цивилизаций. Самым определенным образом Запад уже в шестнадцатом веке бросил вызов всему остальному человечеству огромному большинству, многим могущественным государствам, многим могучим империям, чьей роковой слабостью было не отсутствие пушек (изобретенных, кстати, на Востоке), а отсутствие индивидуальной воли каждого (в незападном мире коллективная воля чаще держалась на страхе), фаустовского отношения к жизни как к путешествию, обстоятельства которого могут быть предусмотрены заранее, и в котором нет недостижимых целей, а могут быть лишь ошибки в расчете.
Сфера действия — весь мир
Едва ли Генрих-мореплаватель, устремившийся в 1452 г. к Кабо-Верде, думал о своих капитанах и матросах в терминах, представленных нами выше. Священники заботились о душах его матросов, король платил положенную десятину Риму, купцы жаждали восточных товаров, африканский берег пока не обещал ничего завораживающего. Но в истории мысли даже значимых фигур стоят немного — многое значат дела. Великие географические открытия и путешествия Марко Поло в Китай, Колумба в Америку, Олеария и Герберштейна по огромной Руси, приход капитана Смита к вирджинским берегам, а капитана Ченселора к берегам Белого моря — в Архангельск обозначили ось мирового развития, превращение мира в объект творимой Западом истории.
Осуществляя свою модернизацию, Запад получил огромные преимущества по сравнению с остальным миром, который еще оставался приверженным условностям и традиционализму. Военный потенциал армий и флотов Запада начиная с XVI в. возрос необычайно и с тех пор не уступает лидерства никому. Традиционные цивилизации в силу отсталости своего развития оказались неспособными противостоять экспансии Запада. В XVI в. зоной западного влияния стала Латинская Америка; в XVII в. возникают первые европейские анклавы в Северной Америке, в Африке и на полуострове Индостан; в XVIII в. в сфере западного влияния — Северная Америка, Индия, многочисленные острова и прибрежные анклавы; в XIX в. поделена Африка, заселена Австралия, в зону западного влияния попадает Китай, перед черными пароходами Запада открывается Япония; в ХХ в. происходит раздел Оттоманской империи. Примерно в 1920 г. вся планета, кроме России, попадает под непосредственное руководство Запада; редкие страны, номинально сохраняющие независимость, выделяют из своей среды Кемаля Ататюрка и Чан Кайши, прямая и декларированная задача которых — максимально быстро вестернизировать свои страны и сблизиться с Западом.
Западом с тех пор называют не столько регион, сколько тип культуры и строй мысли, парадигму сознания, стереотип жизненного пути. Западом невозможно назвать ни одну конкретную страну. Географически это совокупность стран Западной, Центральной Европы и Северной Америки. Говоря о географических пределах западной цивилизации, английский историк А.Тойнби предлагает определить центральную точку неподалеку от Меца в Лотарингии, в которой когда-то была столица австразийского государства оплота империи Карла Великого, а в настоящее время находится главный форпост на границе между Францией и Германией. В направлении юго-запада, через Пиренеи, эта ось была продлена в 778 г. самим Карлом Великим; до устья Гвадалквивира она была проложена в ХIII веке кастильскими завоеваниями. Лотарь, старший сын Карла Великого, выступил с претензией на владение Аахеном и Римом, двумя столицами, принадлежавшими деду. Так была обозначена ось Запада.
Запад исторически менял своих лидеров: маленькая Португалия с неустрашимыми моряками и поэтами; Испания, поделившая с Португалией земли, которые позже назовут Латинской Америкой. На смену лидировавшим в ХYI в. испанцам и итальянцам пришли Нидерланды, победившие испанцев. За голландской революцией следует блестящий век Франции, перехватившей инициативу становления западного духа у иберийских соседей. Зона преобладания прометеевской культуры со временем смещалась от Средиземноморья — Италии и Испании на север — к Франции, Нидерландам, Англии, Северной Германии, Скандинавии. Выделению европейского севера способствовал протестантизм. Прометеевская культура все больше вступала в конфликт с культурой Средиземноморья. Процесс шел хотя и медленно, но постоянно. Главное — наличие духа спонтанного коллективизма, духа преодоления и покорения природы, освоения неосвоенного мира. Это — суть Запада, который в течение последующих пяти веков был лидером мировой истории.
Многие черты западной парадигмы никогда не существовали комплексно, совместно в отдельно взятой западной стране. В Португалии Магеллана и Камоэнса не было капитализма, но она была первым носителем западного духа, новой психологической ментальной ориентации. Испания Веласкеса и Сервантеса не создала присущей Западу развитой политической системы, но дух Испании, бросивший миллионы людей на покорение пространств, на самоутверждение индивида, на реализацию его энергии, сугубо западный. Несколько веков невиданный вулкан человеческой активности бился прежде всего в двух странах Франции и Британии; их колоссальное соревнование породило эпицентр науки, культуры, внутренней дисциплины и творческого самоутверждения. Франция страна Монтеня, Рабле и Декарта становится сильнейшим королевством Европы. Она посылает корабли и поселенцев в Индию и Квебек, в Карибское море и Левант. Французские офицеры командуют в турецкой армии. Французское влияние доминирует от Португалии до Польши. Французский язык становится языком дипломатии, французский двор законодателем нравов и моды, французские философы — Бейль, Вольтер, Монтескье, Руссо, дАламбер — лидируют в европейской мысли. Но история переменчива, и Британия на континенте побеждает Францию в войне за австрийское наследство, а в войне за испанское наследство перехватывает у нее Индию и Канаду. Несмотря на потерю североамериканских колоний, Лондон между Семилетней войной и Седаном, где французы были разбиты во франко-прусской войне, т.е. между 1761 и 1870 гг., становится столицей Запада (с кратким наполеоновским взлетом Франции в начале ХIХ в). В 1800 г. территория Британской империи составила 1,5 млн. кв. миль, а население — 20 млн. человек. Столетие спустя Британская империя владеет 11 млн. кв. миль, населенных около 400 млн. человек. Творцами европейской цивилизации здесь стали Гоббс, Локк, Шефтсбери, Юм, Смит, а позднее Бентам. Итак, Франция дала Западу и миру модель эффективного централизованного государства, веру в науку энциклопедизм, само понятие цивилизации, основы политической теории и практики с кульминацией в Великой Французской революции 1789 г.. Англия открыла практику парламентаризма и распространила его повсюду на Западе, рационализировала бурю индустриальной революции; она быстрее других обратила материальное могущество во внешнюю сферу, колонизировав четверть Земли. Обе культуры никогда не испытывали агонии подчинения другой культуре факт, не всегда принимаемый во внимание исследователями. Именно это гордое самоутверждение породило великий национальный пафос, силу сплоченной элиты, мощь планомерного воздействия на мир.
В конце ХIХ в. в мировые лидеры выходят США и Германия, чей спор за лидерство был характерен и для ХХ в. Особое положение на Западе занимает Германия. Нет сомнения, что фаустовская модель мировидения была свойственна Германии еще в период феодальной раздробленности, но феодальные черты всегда отличали Германию от других стран Запада. В чрезвычайно широком спектре общественного сознания от романтиков ХVIIIв. до фашистов влиятельными были почвенные, антизападные идеи; преобладала критика Запада — коррумпированного, поклоняющегося золотому тельцу, лишенного черт рыцарственной самоотверженности. Томас Манн даже во время Первой мировой войны категорически отрицали причастность Германии к Западу. Германия вступила в эту войну как раз с идеями остального мира с тем, чтобы ответить Западу, изменить сложившийся на Западе статус кво. Однако германскому обществу были близки идеи модернизации, спонтанного коллективизма, сочетания ответственности индивида с безукоризненной дисциплиной. На этой основе после Второй мировой войны Германия преодолела двойственное отношение к Западу, погасила романтически-почвенное начало и, сформировав западную политико-психологическую идентичность, стала интегральной частью Запада.
Лидер промышленной революции
Промышленная революция — использование пара, развитие металлургии, строительство кораблей, производство тканей, научных приборов, военной техники -произвела такие изменения в мировом товарообороте, что вплоть до настоящего времени не приходится говорить об экономической взаимозависимости Запада и остального мира. Начиная с ХYIII в. незападный мир больше зависит от Запада, чем Запад от остального мира. Постепенно незападный мир стал признавать свое поражение перед союзом непоколебимой воли, разума, науки, промышленности, которые демонстрировал Запад. Мы и они так можно охарактеризовать позицию энциклопедистов века Просвещения, впервые противопоставивших Европу остальному миру, анализируя неевропейский душевный и психологический склад американских индейцев, индусов и китайцев, персов и турок, русских и японцев как антитезу некой норме. Впервые в европейской истории с такой жесткостью обозначилось (как нормальное и ненормальное) различие в мировосприятии основных понятий и процессов европейскими и неевропейскими народами. В Версале и Букингемском дворце с неодолимой самоуверенностью делили между собой Северную Америку и Южную Азию. Век Просвещения стремился к общечеловеческому идеалу, но усугубил различия между Западом и не-Западом. Разумеется, Запад представляет собой очень пестрый калейдоскоп стран, но различие между ними меньше, чем отличие Запада от не-Запада, что и позволяет употреблять этот термин.
Характерно, что именно в России Запад был впервые обозначен и назван Западом в широком современном значении этого термина. На самом Западе критическая замена понятия свободный мир географическим понятием Запад решительным образом (даже в массовом сознании) произошла после 1988 г. Подсчитано, что в 1988 г. газета Нью-Йорк Таймс употребила термин Запад 46 раз, а в 1993 г. -144 раза; Вашингтон Пост соответственно в 1988 г. 36 раз, а в 1993 — 87 раз.
Став Западом, западноевропейский (точнее, атлантический) регион колоссально ускорил темпы развития. Некоторые авторы полагают, что это ускорение поддается измерению и может быть оценено, как трехкратное. Подобные темпы присущи переходу Запада в фазу индустриального капиталистического развития. Появление ткацких станков, доменных печей, паровой машины, использование угля, а затем электричества в промышленности, изобретение двигателя внутреннего сгорания, производство автомобилей и развитие авиации характеризуют этапы индустриализации, изменившей в короткий срок облик мира.
Прежде всего резко возросло население Запада. В течение 12 веков население Европы оставалось приблизительно одинаковым и никогда не превосходило 180 млн. человек, а с 1800 г. по 1914 г., т.е. немногим больше, чем за одно столетие, оно растет со 180 до 460 млн. Ныне в ареале Запада живет примерно 800 млн. чел. Вместе с примкнувшими странами это тот самый золотой миллиард — одна пятая мирового населения, где средний доход на душу населения составляет примерно 30 тыс. долл. в год — более чем в десять раз больше, чем у остального мира. Именно здесь размещены основные промышленные мощности, валютные институты, львиная доля университетов, 74 процентов перелива капиталов и товарообмена.
Век Просвещения фактически канонизировал неравные отношения представителей различных цивилизаций. Стало очевидным, что европейская наука не имеет себе равных, как не имеют себе равных европейское книгопечатание, почта, дороги, астролябии, государственное устройство, отношение к Богу и, главное, мировосприятие. До эпохи Просвещения Россия, Турция и Китай еще казались некими сопоставимыми величинами, идущими по параллельным дорогам истории. Но уже к началу американской и французской революций стало ясным, что сопоставление этих стран с Западной Европой могло вызвать лишь удивление. Сравнение Москвы, Стамбула и Пекина с Парижем и Лондоном стало неправомочным.
Собственно понятие европейская цивилизация начинает возникать с оформлением идей накопления богатства народов, формированием парламентарной формы государственной системы, укреплением деловой морали, громким обращением журналистики к обществу. С этих пор видение мира сквозь призму европейской, западной цивилизации устанавливается в сознании просвещенного слоя на столетия.
С момента появления в XVI в. первых общеевропейских фигур (Сервантес, Монтень, Шекспир) возникают и попытки объединения западной части континента. Испания предпринимает ее при короле Карле V, Франция при Людовике XIV и Наполеоне, в то время как Англия строго блюдет внутриевропейское равновесие, борется (последовательно) с Испанией, Францией, Германией против враждебного ей объединения Запада. Наполеон, завоевавший Европу от Гибралтара и Корфу на юге до Швеции на севере, владевший всей Центральной Европой и даже захвативший на два месяца Москву на востоке, был фактически первым европейцем. Он призывал к созданию единой Европы. Впервые при французском дворе создается общеевропейская сцена, которой от Людовика XIV до Наполеона III подражала вся Европа, нося те же одежды, говоря по-французски, повторяя идеи Просвещения и Революции.
Европеизм был синонимом Запада до тех пор, пока блестящая плеяда американцев во главе с Джефферсоном не показала практически, что этот термин слишком узок для обозначения всей западной цивилизации. Четыре века европейцы осваивали Североамериканский континент, сделав его частью Запада и так или иначе опекая его. В ХХ в. роли поменялись. Две мировые войны ознаменовали поражение Германии как главного на Западе конкурента Соединенных Штатов. Англосаксы повели за собой Запад, а вслед за ним и весь мир. Белые, протестанты, представители скорее германской, чем латинской, ветви индоевропейских народов стали лидировать в интеллектуальной, финансовой, военной, научной, промышленной, информационной сферах.
Правомочно ли говорить о Западе как о целом? В определенном и главном смысле да. Это та зона мирового сообщества, где господствует индивидуализм, где наличествует буржуазная демократия, где преобладает христианская религия и главенствует светская организация общества. Это общества, где живут преимущественно германская и латинская ветви индоевропейской расы, где сконцентрированы мировые исследовательские центры, лучшие в мире библиотеки, самая густая сеть коммуникаций, где наиболее высокий жизненный уровень, самая высокая продолжительность жизни, эффективная система социального и пенсионного страхования, обязательное образование до совершеннолетия, медицинское обслуживание от рождения до смерти. Жизненный уровень этого региона в 10 — 15 раз превышает уровень евразийских, латиноамериканских и африканских соседей. На границах этого региона от Рио-Гранде до Одера создана плотная контрольная сеть против представителей иных регионов, цивилизаций, религий. Запад живет в компактной зоне единого менталитета — его книги, фильмы, музыка, театр одинаково воспринимаются от Сан-Франциско до Берлина. Его политика объективным образом отделяет этот устремившийся сегодня в постиндустриальную эпоху мир от остальных девяноста процентов населения Земли.
Общее начало Запада менталитет, основанный на рационализме, индивидуализме, предприимчивости. Проявлению общих цивилизационных черт содействует единое политическое кредо частная собственность и частное предпринимательство, общее юридическое основание равенство всех перед законом, общие этические представления, основанные на христианской этике. Житель Запада не будет чувствовать себя чужим, перемещаясь из одной страны североатлантического региона в другую. Около 700 млн. человек считают себя принадлежащими к западной цивилизации. Английский язык скрепил эту общность, превратившись неофициально в язык межнационального общения.
М. Вебер в предисловии к книге Протестантская этика и дух капитализма выделяет следующие особенности Запада: теологическая система, полным развитием которой Запад обязан христианству (находящемуся в свою очередь под влиянием эллинизма); наука ее математические основания, экспериментальный метод; особое положение в обществе исторической науки; наличие канонов в юриспруденции; музыка с ее рациональной гармонией, полагающаяся на систему нот и наличие оркестра; архитектура, идущая от готики; живопись рациональное использование линий и перспективы; печать, создающая массовую литературу; наличие государства как политического установления с писаной конституцией, законами, администрацией, создаваемой на основе специального обучения и, самое главное, господство капитализма в экономике.
А англичанин Г. Ласки отмечает следующие черты: устремленность в будущее, страсть к величию, чувство достоинства, дух первопроходчества, индивидуализм, неприязнь к застою, гибкость, эмпирический подход, приоритет практических интересов, стремление к благополучию и преуспеянию, вера в собственные силы, уважение к истовому труду.
Запад отличает от остального мира особая политическая система, покоящаяся на политическом плюрализме и разделении властей в управлении государством, на разделении функций между центральными и местными органами власти, которое имеет конституционную основу; на социальном плюрализме сосуществовании классов, чья собственность и права исходят из общественного договора; на наличии частной собственности, владение которой обеспечивается законодательством; на существовании общепризнанных законов. Для него характерно наличие религиозной доктрины, утверждающей абсолютную ценность индивидуума. Его социально-психологическая парадигма может быть названа творческой, демиургической, преобразовательной. Эта парадигма дает Западу огромные созидательные возможности.
Именно Запад развил идеи народовластия, подняв из античного праха науку об управлении. Гоббс и Локк в Англии, Монтескье и Руссо во Франции, Джефферсон и Медисон в Америке сформулировали идеи, исполненные революционной силы. Три крупнейшие страны Запада своими революциями дали пример быстрых социальных трансформаций. Кромвель, Робеспьер и Джефферсон показали путь ускорения социального развития и демократического государственного устройства. За триста лет, последовавших за английской революцией, идеи суверенитета народа и народного представительства трансформировали Запад в социальном плане, вовлекая население в осмысленное общественное существование вплоть до победы всеобщего избирательного права.
На вершине своего могущества Запад устами Адама Смита провозгласил принцип свободной торговли естественным и наилучшим состоянием мирового товарообмена.
Теории философов Просвещения и практика промышленного развития Запада, нуждающегося в рабочей силе, превратили его в великий магнит для незападного мира — оттуда плыли, ехали и летели миллионы людей; Запад уже на раннем этапе санкционировал их свободное перемещение. Потом придет время запретительных законов, но с XVIII в. до 70-х годов XX в. мир довольно открыто знакомился с Западом, посылая в западные страны своих наиболее активных представителей. А затем телевидение, телефон, интернет, CNN создали уникальные новые возможности контактов большинства мира с Западом.
Революционизирующее воздействие на мир оказала свобода слова. Воспетая Т.Джефферсоном и Дж. Ст. Миллем, она стала символом свободы человеческого разума, борющегося с безразличием природы и косностью людей. Превращенная Западом в неотъемлемую человеческую ценность, свобода слова создала единое этическое поле для Запада, привлекая к нему людей из не-Запада. Свобода слова буквально взорвала общественную ткань остального мира в ХХ в., став начальным пунктом деятельности прозападных элит незападных стран по осуществлению модернизации, принявшей вид вестернизации.
Самое активное воздействие на девять десятых мирового населения оказала выдвинутая Западом идея национального самоопределения. Царства, империи и племенные объединения четырех континентов не знали требования строить национальное общежитие в рамках одного языка и единокровной общности. Чаще всего религия была более важным обстоятельством, чем этническое родство. Для восточных правителей дань была важнее произношения и цвета кожи. Пристрастие Запада к этническим признакам при создании государств революционизировало не-Запад так, как, может быть, нечто иное. Вначале правители многонациональных империй Востока недоуменно слушали рассказы своих посланцев об однородном этническом устройстве всесильных западных держав. Но постепенно элита незападного мира усвоила франко-британские представления о возможности ускоренного материально-культурного процесса в рамках одной этнической общности. Революционное объединение Италии и Германии немедленно отозвалось в Восточной Европе, в Оттоманской империи.
Лидер промышленной революции
Промышленная революция — использование пара, развитие металлургии, строительство кораблей, производство тканей, научных приборов, военной техники -произвела такие изменения в мировом товарообороте, что вплоть до настоящего времени не приходится говорить об экономической взаимозависимости Запада и остального мира. Начиная с ХYIII в. незападный мир больше зависит от Запада, чем Запад от остального мира. Постепенно незападный мир стал признавать свое поражение перед союзом непоколебимой воли, разума, науки, промышленности, которые демонстрировал Запад. Мы и они так можно охарактеризовать позицию энциклопедистов века Просвещения, впервые противопоставивших Европу остальному миру, анализируя неевропейский душевный и психологический склад американских индейцев, индусов и китайцев, персов и турок, русских и японцев как антитезу некой норме. Впервые в европейской истории с такой жесткостью обозначилось (как нормальное и ненормальное) различие в мировосприятии основных понятий и процессов европейскими и неевропейскими народами. В Версале и Букингемском дворце с неодолимой самоуверенностью делили между собой Северную Америку и Южную Азию. Век Просвещения стремился к общечеловеческому идеалу, но усугубил различия между Западом и не-Западом. Разумеется, Запад представляет собой очень пестрый калейдоскоп стран, но различие между ними меньше, чем отличие Запада от не-Запада, что и позволяет употреблять этот термин.
Характерно, что именно в России Запад был впервые обозначен и назван Западом в широком современном значении этого термина. На самом Западе критическая замена понятия свободный мир географическим понятием Запад решительным образом (даже в массовом сознании) произошла после 1988 г. Подсчитано, что в 1988 г. газета Нью-Йорк Таймс употребила термин Запад 46 раз, а в 1993 г. -144 раза; Вашингтон Пост соответственно в 1988 г. 36 раз, а в 1993 — 87 раз.
Став Западом, западноевропейский (точнее, атлантический) регион колоссально ускорил темпы развития. Некоторые авторы полагают, что это ускорение поддается измерению и может быть оценено, как трехкратное. Подобные темпы присущи переходу Запада в фазу индустриального капиталистического развития. Появление ткацких станков, доменных печей, паровой машины, использование угля, а затем электричества в промышленности, изобретение двигателя внутреннего сгорания, производство автомобилей и развитие авиации характеризуют этапы индустриализации, изменившей в короткий срок облик мира.
Прежде всего резко возросло население Запада. В течение 12 веков население Европы оставалось приблизительно одинаковым и никогда не превосходило 180 млн. человек, а с 1800 г. по 1914 г., т.е. немногим больше, чем за одно столетие, оно растет со 180 до 460 млн. Ныне в ареале Запада живет примерно 800 млн. чел. Вместе с примкнувшими странами это тот самый золотой миллиард — одна пятая мирового населения, где средний доход на душу населения составляет примерно 30 тыс. долл. в год — более чем в десять раз больше, чем у остального мира. Именно здесь размещены основные промышленные мощности, валютные институты, львиная доля университетов, 74 процентов перелива капиталов и товарообмена.
Век Просвещения фактически канонизировал неравные отношения представителей различных цивилизаций. Стало очевидным, что европейская наука не имеет себе равных, как не имеют себе равных европейское книгопечатание, почта, дороги, астролябии, государственное устройство, отношение к Богу и, главное, мировосприятие. До эпохи Просвещения Россия, Турция и Китай еще казались некими сопоставимыми величинами, идущими по параллельным дорогам истории. Но уже к началу американской и французской революций стало ясным, что сопоставление этих стран с Западной Европой могло вызвать лишь удивление. Сравнение Москвы, Стамбула и Пекина с Парижем и Лондоном стало неправомочным.
Собственно понятие европейская цивилизация начинает возникать с оформлением идей накопления богатства народов, формированием парламентарной формы государственной системы, укреплением деловой морали, громким обращением журналистики к обществу. С этих пор видение мира сквозь призму европейской, западной цивилизации устанавливается в сознании просвещенного слоя на столетия.
С момента появления в XVI в. первых общеевропейских фигур (Сервантес, Монтень, Шекспир) возникают и попытки объединения западной части континента. Испания предпринимает ее при короле Карле V, Франция при Людовике XIV и Наполеоне, в то время как Англия строго блюдет внутриевропейское равновесие, борется (последовательно) с Испанией, Францией, Германией против враждебного ей объединения Запада. Наполеон, завоевавший Европу от Гибралтара и Корфу на юге до Швеции на севере, владевший всей Центральной Европой и даже захвативший на два месяца Москву на востоке, был фактически первым европейцем. Он призывал к созданию единой Европы. Впервые при французском дворе создается общеевропейская сцена, которой от Людовика XIV до Наполеона III подражала вся Европа, нося те же одежды, говоря по-французски, повторяя идеи Просвещения и Революции.
Европеизм был синонимом Запада до тех пор, пока блестящая плеяда американцев во главе с Джефферсоном не показала практически, что этот термин слишком узок для обозначения всей западной цивилизации. Четыре века европейцы осваивали Североамериканский континент, сделав его частью Запада и так или иначе опекая его. В ХХ в. роли поменялись. Две мировые войны ознаменовали поражение Германии как главного на Западе конкурента Соединенных Штатов. Англосаксы повели за собой Запад, а вслед за ним и весь мир. Белые, протестанты, представители скорее германской, чем латинской, ветви индоевропейских народов стали лидировать в интеллектуальной, финансовой, военной, научной, промышленной, информационной сферах.
Правомочно ли говорить о Западе как о целом? В определенном и главном смысле да. Это та зона мирового сообщества, где господствует индивидуализм, где наличествует буржуазная демократия, где преобладает христианская религия и главенствует светская организация общества. Это общества, где живут преимущественно германская и латинская ветви индоевропейской расы, где сконцентрированы мировые исследовательские центры, лучшие в мире библиотеки, самая густая сеть коммуникаций, где наиболее высокий жизненный уровень, самая высокая продолжительность жизни, эффективная система социального и пенсионного страхования, обязательное образование до совершеннолетия, медицинское обслуживание от рождения до смерти. Жизненный уровень этого региона в 10 — 15 раз превышает уровень евразийских, латиноамериканских и африканских соседей. На границах этого региона от Рио-Гранде до Одера создана плотная контрольная сеть против представителей иных регионов, цивилизаций, религий. Запад живет в компактной зоне единого менталитета — его книги, фильмы, музыка, театр одинаково воспринимаются от Сан-Франциско до Берлина. Его политика объективным образом отделяет этот устремившийся сегодня в постиндустриальную эпоху мир от остальных девяноста процентов населения Земли.
Общее начало Запада менталитет, основанный на рационализме, индивидуализме, предприимчивости. Проявлению общих цивилизационных черт содействует единое политическое кредо частная собственность и частное предпринимательство, общее юридическое основание равенство всех перед законом, общие этические представления, основанные на христианской этике. Житель Запада не будет чувствовать себя чужим, перемещаясь из одной страны североатлантического региона в другую. Около 700 млн. человек считают себя принадлежащими к западной цивилизации. Английский язык скрепил эту общность, превратившись неофициально в язык межнационального общения.
М. Вебер в предисловии к книге Протестантская этика и дух капитализма выделяет следующие особенности Запада: теологическая система, полным развитием которой Запад обязан христианству (находящемуся в свою очередь под влиянием эллинизма); наука ее математические основания, экспериментальный метод; особое положение в обществе исторической науки; наличие канонов в юриспруденции; музыка с ее рациональной гармонией, полагающаяся на систему нот и наличие оркестра; архитектура, идущая от готики; живопись рациональное использование линий и перспективы; печать, создающая массовую литературу; наличие государства как политического установления с писаной конституцией, законами, администрацией, создаваемой на основе специального обучения и, самое главное, господство капитализма в экономике.
А англичанин Г. Ласки отмечает следующие черты: устремленность в будущее, страсть к величию, чувство достоинства, дух первопроходчества, индивидуализм, неприязнь к застою, гибкость, эмпирический подход, приоритет практических интересов, стремление к благополучию и преуспеянию, вера в собственные силы, уважение к истовому труду.
Запад отличает от остального мира особая политическая система, покоящаяся на политическом плюрализме и разделении властей в управлении государством, на разделении функций между центральными и местными органами власти, которое имеет конституционную основу; на социальном плюрализме сосуществовании классов, чья собственность и права исходят из общественного договора; на наличии частной собственности, владение которой обеспечивается законодательством; на существовании общепризнанных законов. Для него характерно наличие религиозной доктрины, утверждающей абсолютную ценность индивидуума. Его социально-психологическая парадигма может быть названа творческой, демиургической, преобразовательной. Эта парадигма дает Западу огромные созидательные возможности.
Именно Запад развил идеи народовластия, подняв из античного праха науку об управлении. Гоббс и Локк в Англии, Монтескье и Руссо во Франции, Джефферсон и Медисон в Америке сформулировали идеи, исполненные революционной силы. Три крупнейшие страны Запада своими революциями дали пример быстрых социальных трансформаций. Кромвель, Робеспьер и Джефферсон показали путь ускорения социального развития и демократического государственного устройства. За триста лет, последовавших за английской революцией, идеи суверенитета народа и народного представительства трансформировали Запад в социальном плане, вовлекая население в осмысленное общественное существование вплоть до победы всеобщего избирательного права.
На вершине своего могущества Запад устами Адама Смита провозгласил принцип свободной торговли естественным и наилучшим состоянием мирового товарообмена.
Теории философов Просвещения и практика промышленного развития Запада, нуждающегося в рабочей силе, превратили его в великий магнит для незападного мира — оттуда плыли, ехали и летели миллионы людей; Запад уже на раннем этапе санкционировал их свободное перемещение. Потом придет время запретительных законов, но с XVIII в. до 70-х годов XX в. мир довольно открыто знакомился с Западом, посылая в западные страны своих наиболее активных представителей. А затем телевидение, телефон, интернет, CNN создали уникальные новые возможности контактов большинства мира с Западом.
Революционизирующее воздействие на мир оказала свобода слова. Воспетая Т.Джефферсоном и Дж. Ст. Миллем, она стала символом свободы человеческого разума, борющегося с безразличием природы и косностью людей. Превращенная Западом в неотъемлемую человеческую ценность, свобода слова создала единое этическое поле для Запада, привлекая к нему людей из не-Запада. Свобода слова буквально взорвала общественную ткань остального мира в ХХ в., став начальным пунктом деятельности прозападных элит незападных стран по осуществлению модернизации, принявшей вид вестернизации.
Самое активное воздействие на девять десятых мирового населения оказала выдвинутая Западом идея национального самоопределения. Царства, империи и племенные объединения четырех континентов не знали требования строить национальное общежитие в рамках одного языка и единокровной общности. Чаще всего религия была более важным обстоятельством, чем этническое родство. Для восточных правителей дань была важнее произношения и цвета кожи. Пристрастие Запада к этническим признакам при создании государств революционизировало не-Запад так, как, может быть, нечто иное. Вначале правители многонациональных империй Востока недоуменно слушали рассказы своих посланцев об однородном этническом устройстве всесильных западных держав. Но постепенно элита незападного мира усвоила франко-британские представления о возможности ускоренного материально-культурного процесса в рамках одной этнической общности. Революционное объединение Италии и Германии немедленно отозвалось в Восточной Европе, в Оттоманской империи.
Вызов Запада
Итак, термину Запад мы придаем содержательное значение. В отличие от марксистской социально-экономической трактовки, мы полагаем, что капитализм лишь ядро западной жизни, сложившейся на базе уже существовавшего особого духа и ментальности. В отличие от веберовской интерпретации, мы видим в протестантской этике лишь центральную часть тех духовных преобразований, которые породили эффективный и развитой капитализм. Наш подход можно назвать культурологически-цивилизационным. Запад формируется на основе нового демиургического духа, складываясь как особая культура, которая закрепляется в социальных и политических институтах и становится новой цивилизацией, отличающейся от прочих уже не только своею духовной сущностью, но и множеством других выше описанных конкретных различий.
Вызов Запада заключался в том, что его активность, успехи в науке, развитии сделали достоянием музеев множество коренных традиционных ценностей даже великих держав прошлого. Реальная жизнь потребовала отказа от сакраментальных обрядов, близких сердцу ценностей ради самосохранения и участия в мировой истории.
Встретившие посланцев Запада государства имели немалый опыт общения с преобладающей силой. Время и терпение всегда давали надежду. Но не в этом случае. Важнейшей особенностью западного вызова миру было то, что Запад не требовал дани и подчинения он организовывал незападный мир в единый рынок, в единое поле деятельности, не участвовать в котором можно было, лишь превратившись в безмолвных исполнителей его воли, т.е. в невольных участников. Формы вызова были многообразны: захват колоний; включение в сферы влияния; создание притягательного образа прозападного развития; разрушение традиционного уклада жизни; подрыв прежней экономической структуры; информационное наводнение; создание международных организаций; включение в мировой рынок и формирование общего поля деятельности.
Любое участие предполагало принятие правил игры Запада и следование им, а значит, и принятие его ценностей, его видения мира, приобщение к западной мировоззренческой парадигме. Между 1500 и 2000 гг. вызов Запада выразился в гигантском по масштабам приобщении народов к западной поведенческой модели одновременно привлекательной своей активностью и отталкивающей своим эгоизмом. (Напомним, что к 1800 г. Запад контролировал 35 % земной суши, в 1878 — 67 %, а в 1914 г. — 84 %; в 1920 г. оказалась разделенной Западом Оттоманская империя, в 1945 г. — японская; в 1800 г. Запад производил 23,3 % мирового валового продукта, в 1860 г. — 53,7 %, в 1900 г. — 77,4 %. Пик был достигнут в 1928 г. — 84,2 % мирового валового продукта.)
Вызов Запада проявился и проявляется различным образом, прежде всего в том, что незападные страны не могут жить по-старому. Размышляя о Западе и его мировом воздействии американский политолог Т. фон Лауэ замечает: Как мало людей на бесконечно привилегированном Западе понимают всю глубину отчаяния, разочарования и ненависти, в которые мировая революция вестернизации ввергла свои жертвы; общественное мнение, снимая с себя ответственность, до сих пор предпочитает видеть лишь позитивные аспекты вестернизации.
Запад сделал невозможным для незападного большинства мира прежнее развитие. Многие могущественные государства противились жесткому натиску истории. Оттоманская Турция, Индия Великих Моголов, императорский Китай — и не счесть других — реагировали на проникновение разрушающих западных идей примерно одинаково: строили той или иной высоты китайскую стену и пытались отсидеться за ней. Но напрасно. Обобщая, можно сказать, что вызов Запада это вызов современности тем народам, которые живут в настоящем времени, как в прошлом. Вызов Запада это вызов истории, а не преднамеренная, спланированная и жестко осуществленная акция. Запад не виноват в своих успехах. Не виноваты в своих неудачах и те народы, которые живут не на Западе.
Проиcходящая вестернизация теснейшим образом связала все континенты. Но это была не просто взаимозависимость, а определенная зависимость периферии от центра, выражающая стремление большинства человечества догнать группу стран-лидеров даже ценой потери своего культурного своеобразия в ходе модернизации. Никогда в мировой истории не было ничего равного тому, что сделали галионы и фрегаты Запада уже в XVI в. навязывая волю, культуру, религию Запада, его видение происходящего огромному миру. Этот мир лишь в некоторой степени мог приспособить свое внутреннее своеобразие к действиям нового гегемона. Усилия Запада завершились тем, что у неисчислимого множества стран остался лишь один выбор имитировать Запад как победителя во всем, начиная со вкусов и психологии и кончая формами литературной речи. Та или иная форма имитации Запада стала основой выживания для объектов пятисотлетней неукротимой революции Запада для России, Индии, Китая, Японии…
Без сомнения, имитация имела свои положительные стороны. Продолжительность жизни даже в незападном мире утроилась. К незападному населению пришли медицина, наука, образование, транспорт, управление, торговля, средства коммуникации и многое другое. Но тем не менее даже эти безусловно положительные для незападных стран процессы все же вели к усилению Запада, ибо даже технически имитация требовала усвоения ключевых моментов западной культуры, а последнее создавало и создает глобальную зависимость мира от североатлантического региона. Даже те, кто называет вестернизацию модернизацией или просто развитием, так или иначе, на том или ином отрезке исторического пути вынуждены признать, что речь идет, по существу о всемирно-исторической победе Запада.
Неизбежным результатом вестернизации, обычно замалчиваемой Западом, является подрыв и дискредитация всех незападных культур. Победоносные представители Запада, гордые своим мировым успехом, оставили остальной мир униженным, вошедшим в эпоху кризиса своих культур. Запад, замыкая кольцо своего влияния в мире, пользовался всеми достижениями изобретательности, труда и естественными ресурсами незападных народов. Но есть принципиальное различие между западным и незападным способами имитаций и заимствований. Запад смело и рационально использовал опыт других народов для укрепления своей системы и своего безусловного влияния. Незападные же элиты, воспринимая западный опыт, заведомо ставили себя в положение учеников, зависимых от Запада — с его университетами, технологией, духовным рассветом.
Выделим главное: уникальное свойство Запада его дух всевластия над природой и возможности оптимизации общественного устройства с трудом воспринимались остальным миром. Влияние Запада имело две стороны. Одна принципы науки, равенства, судебной справедливости. Другая жесткое, грубое принуждение к смене всех прежних форм верований. Плюсы еще витали в воображаемом будущем, а минусы почти неприкрытое насилие захватывали всю жизнь жертвы, где бы она ни жила в Азии, Африке или в России. В результате вестернизация принесла человечеству не только великие плоды, но и огромные несчастья. Главное среди последних — раскол внутри народов на прозападников и автохтонов, сторонников сохранения самобытности. Жертвой этого раскола стала культурная основа подавляющего большинства населения Земли.
Реакция не-Запада
Английский историк А. Тойнби говорил о динамическом процессе движения или прорыве стремлении создать нечто сверхчеловеческое из обычной человеческой породы. Для западной цивилизации это в высшей степени характерно отринуть границы, смело устремиться в неведомое, установить собственные отношения со всеми, включая Бога. Исключительная глубина западной цивилизации сделала ее самым совершенным и эффективным инструментом экспансии по всем направлениям.
Не весь незападный мир был завоеван так быстро, что целые цивилизации (такие, как инки и ацтеки) исчезли с лица Земли вообще. Между волнами европейского вторжения лежали периоды относительно малой активности, но в общем и целом после 1492 г. процесс был неостановим, как волны прилива.
Неожиданный подъем Западной Европы был воспринят внешним миром с ощущением, что этот процесс не может длиться долго. В истории уже бывали взлеты отдельных народов, и все в конечном итоге завершалось угасанием. Ответом древних цивилизаций (например, Китая) стала чудовищная ксенофобия. В основе этого чувства лежало представление о собственной цивилизованности, отказ признать культурную миссию Запада и отношение к западным европейцам, как к варварам. Возмущение вторжением иностранцев, ярость представителей древней культуры, уязвленная гордость, метания между возмущением и подчинением, стремление найти наилучшую тактику, стратегия натравливания одних представителей Запада на других, конечная неспособность понять природу неслыханного вызова лишь неполный спектр эмоций и рассуждений, вокруг которых вращались дебаты князей, клириков и военных вождей повсюду от Перу до Японии.
Незападные цивилизации меняли стратегию и тактику, стремясь, во-первых, сохранить себя, во-вторых, понять силу побеждающего Запада, в-третьих, осуществить мобилизацию ресурсов. Классическим можно считать ответ китайской цивилизации комбинация решимости сохранить свою идентичность, выиграть время, реализовать мобилизацию национальных ресурсов. Одним из элементов китайской стратегии было стремление подождать, пока варвары познакомятся с китайской цивилизацией, ощутят притягательность многотысячелетней и своеобразной культуры; ведь Китай пережил Чингисхана и маньчжуров, благодаря большой территории, огромным природным богатствам, неисчерпаемым человеческим ресурсам, мощной армии, жертвенному патриотизму населения. Но этого оказалось недостаточно перевес был на стороне Запада с его спонтанной организованностью, динамической энергией и использованием науки. На волне национального унижения китайская национальная буржуазия во главе с Сунь Ятсеном свергла в 1911 г. последнего императора Пу И. Начался период трансформации империи в республику. Новым китайским лидерам приходилось лавировать, менять союзников, разделять противников. В 1914 г. Китай, объявив о войне с Германией, заключил военный союз с Западом.
Верхушка Гоминьдана опиралась в 20-е гг. вначале на коммунистическую Россию, а затем решила использовать противоречия России и Запада. Коммунисты на севере ориентировались на Советский Союз, а гоминьдановские националисты на юге на Запад, прежде всего на США. В 1949 г. Мао Цзэдун провозгласил коммунистическую республику и Китай подписал договор с Россией, т.е. две очень разные незападные страны объединили силы Впервые Западу противостояла коалиция, едва ли не равнозначная по мощи. И дело даже не в коммунистической, а в геополитической сущности союза Москвы и Пекина. Реакция более молодой американской части Запада — была бурной: отправка к Тайваню седьмого флота, союз с Японией, военное вторжение от Кореи до Вьетнама. Более мудрые страны Запада, такие, как Британия, сохранили посольства в Китае в надежде на раскол противозападных сил (что в конечном счете и случилось).
В 1978 г. китайцы признали, что коммунистическая атака на будущее не дает необходимых результатов, что новая изоляция (как и в предыдущие столетия) лишь укрепляет зависимость страны от индустриального Запада. В то же время сотрудничество с Западом стало видеться в другом свете — завораживал пример Японии. Китайское руководство во второй раз после Чан Кайши рискнуло открыть путь на Запад. Сотни тысяч студентов получили возможность обучения в западных университетах, а западные фирмы открыли для себя китайский рынок. Стратегия изменилась. но цели сохранить себя, найти потенциал диалога с Западом на равных остались прежними.
Пример отчаянного и очень долгого до 1917 г. противостояния Западу дает Оттоманская империя. На определенном историческом этапе она даже претендовала на победу над Европой — когда ее воины дважды осаждали Вену, а флот сражался за господство в Средиземноморье. Оттоманская империя представляла огромный исламский мир, и ее столкновение с Западом было столкновением исламской и христианской цивилизаций. Оттоманская империя в период от своих первых контактов с Западом в битвах с испанцами до краха в октябре 1918 г. приложила немало усилий, чтобы дать адекватный ответ вызову Запада. Султанов-обскурантов сменили правители-прагматики. Были предприняты серьезные попытки воспринять западный опыт, прежде всего военный.
Потерпев в 1830 г. поражение в битве при Наварине, верхушка османской Турции приходит к выводу, что без союза с Западом она исторически обречена. Британия и Франция получили особые права в Оттоманской империи. Позволив Франции стать протектором Магриба, а Британии закрепиться в Египте, турецкие султаны надеялись укрепить остов империи от Балкан до Персидского залива. Сменив чалмы на фески (заказанные в огромном количестве в Австрии), турки старательно учились ремеслам и наукам у западных учителей. В 1867 г. в Оттоманской империи была введена конституция. Однако препятствия на пути сближения с Западом были огромны, и главным был абсолютно иной, своеобразный ментально-психологический склад мышления турок, имевших радикально отличные от западных традиции, стиль жизни и исторический опыт. В турецкую жизнь и в турецкий менталитет (лучшим отражением которого является литература) не смогла войти западная культура, как это произошло у северных соседей турок- восточноевропейцев: там западная культура проникла в глубины общества, формировалась прозападная элита, столь явственно проявившая себя в России, в Польше, а позднее в Сербии, Румынии, Болгарии. Фаустовский комплекс не проник в среду сердар-пашей и янычар. Турция, где сосуществовали греческая, еврейская, итальянская общины с различными культурами, сходившимися в некоторых случаях довольно тесно, так и не получила органической завязи западной культуры (сходной, скажем, с делом Петра в России). Показателем неудачного дрейфа Турции к Западу в плане модернизации и эффективности социальных структур стала война 1877 гг. с Россией и восставшими балканскими народами, в результате которой Турция была почти выдворена из Европы.
После Берлинского конгресса, турки, имея перед глазами пример Магриба и Египта, ставших колониями западных государств, попытались имитировать лучшие западные образцы Стамбул — стал ориентироваться на бисмарковскую Германию. Турецкую армию начинают обучать германские инструкторы, в страну проникает германский капитал, немцы помогают строить железные дороги в пределах сузившейся империи, появилась идея строительства магистрали Берлин-Багдад.. Революция младотурков (1908) ускорила процесс германизации. Но, вступив в первую мировую войну на стороне Германии, Турция нарушила известное правило: догоняющим странам не следует вступать в борьбу с державами-моделями. Фактор отсталости сказался на всех незападных участниках войны Сербии, Болгарии, Румынии, Турции. В 1916 — 1918 гг. все они пережили поражение. Для Турции последовала унизительная агония 1918 -1922 гг., когда она потеряла империю и ее малоазиатская часть была почти завоевана греками. Стамбул оккупировали западные войска. Еще одна империя ушла в небытие под ударами Запада.
Шанс на возрождение дали реформы, приближающие страну к западной модели: женщины сняли чадру, был введен алфавит западного типа, начался перевод западных учебников, студенты направились на учебу в университеты Европы. Но главным в этих реформах первого президента Турецкой республики Кемаля Ататюрка была попытка привить нечто вроде фаустовского комплекса на турецком древе, сохраняя при этом независимость страны от Запада. В 20-х гг. Ататюрк говорил, по существу, о том, что турки должны переменить свою идентичность, должны стать новыми людьми энергичными, активными, не боящимися перемен. На основе форсированного патриотизма открыто ставилась задача построить новую психологическую модель для ввергнутой в кризис нации.
Наследники Ататюрка постарались сохранить нейтралитет во второй мировой войне, чтобы не подвергнуть риску хрупкие достижения вестернизации. Холодная война укрепила прозападные элементы в Турции. Согласно доктрине Трумэна и плану Маршалла экономическая помощь Запада позволила стране создать инфраструктуру западного регламента жизни. Многие молодые турки уезжали в Германию, где становились квалифицированными индустриальными рабочими. Военные и бизнесмены также прошли западную школу (чаще в США). Университеты — англоязычный Босфорский и франкоязычный Мраморный — готовили прозападную элиту. При всем этом Турция, пытавшаяся подобно Польше или Мексике обрести западную идентичность, стать частью Запада, встретила в 90-е гг. препятствия цивилизационного характера. Для турецких западников остался открытым вопрос, сможет ли секуляристская Турция присоединиться к западному блоку или последует по пути Египта и Алжира в направлении восстановления исламской идентичности?
Наиболее успешное противостояние Западу в отношении сохранения своей цивилизационной сути, традиций и идентичности неожиданно для всех оказала Япония. Возможно, здесь сказался тысячелетний страх Китая, всегдашняя решимость отразить вторжение, внутренняя готовность к жертвам ради национального самосохранения, наличие особого патетического отношения к жизни, ценимой только как часть национального существования, как ступень коллективного жертвенного пути. Это не означает, что ответ Японии Западу был менее драматичным. Более двух столетий продолжалась самоизоляция Японии от Запада, прежде чем император Мэйдзи пришел к решительному выводу о пагубности страусиной политики. Японцы более других народов оказались способными встретить внешнее давление в позитивном плане, найти в чужой культуре полезный для себя опыт, не изменяя собственной идентичности, что и составило основу японского чуда второй половины XX в. Это — первый случай, когда Запад признал партнера равным по энергии, изобретательности и трудолюбию.
Весной 1945 г. на императорском совете принц Кидо заявил о совершенных роковых ошибках: страна вступила в борьбу с Западом, не имея достаточных ресурсов и полагаясь на неудачного партнера Германию. Еще за несколько месяцев до капитуляции было принято решение в будущем ориентироваться на англосаксонский блок Запада. Сумев сохранить внутреннюю культуру и национальные особенности, Япония восприняла опыт самой развитой технической цивилизации мира. Трудности Запада (США) в Корее и Вьетнаме дали мощный толчок и исторический шанс Японии — единственной незападной цивилизации, которая, уважая мощь Запада, никогда не смотрела на него с завистью, не мечтала стать частью его и вступила с ним лишь в вынужденные отношения.
Восточная Европа уже в силу географической близости всегда находилась под влиянием культуры и революционных идей Запада. Взлет западной культуры в эпоху Ренессанса вызвал у части восточноевропейцев стремление приобщиться к ней. С этого времени мерилом уровня культурного развития считалась степень близости к Западу, а для правящих восточноевропейских элит похожесть на Запад стала едва ли не самым значимым фактором национального самосознания. Однако из восточноевропейских народов, пожалуй, лишь чехи обладают национальным сознанием, близким к западному, — рациональность, ориентация на результат, неприятие неадекватной эмоциональности, скептицизм в отношении пафоса всякого рода, прагматизм и, кстати, стремление к адекватной идентификации, достаточно реалистическое мнение относительно своей принадлежности к Западу. В остальных странах региона и Ренессанс, и Реформация и Просвещение, мягко говоря, не в полной степени затронули процесс формирования национального психологического склада.
Западное влияние безусловно проникало в эти страны. В Польше его проводником был преимущественно католицизм. На Балканы оно начало проникать после освобождения от оттоманского господства. В России западное влияние стало ощутимым после Петра Великого и особенно в эпоху Екатерины II. В конечном счете в фактор политического звучания превратилось то, что страны Восточной Европы подчеркнуто и даже категорически заявляют о своем желании принадлежать к западной культурной традиции и чрезвычайно негативно воспринимают всякое незападное определение основ своей национальной жизни. Они всячески стремятся подчеркнуть свою устремленность к Западу и охотно переписывают историю на этот лад. Но практически на каждом историческом этапе, при любом испытании историей у этих народов отсутствует западная парадигма жизни, требующая рациональности, индивидуализма, организованной эффективности.
Историческая жертвенность этого региона не требует надуманных прикрас. Вопреки искусственным имитациям, подсознание, а вернее, групповой менталитет народов этих стран действует по своему восточноевропейскому стереотипу. Именно это (а не пустое подражание) и делает их особенными, своеобразными, создает их культуру, литературу, музыку, способ восприятия жизни. Показательно, что и свое я они определяют как восточноевропейцы, а не как представители Запада, которым в сущности безразлично, каким образом другие определяют органический код их общественной психики. Народы действуют так, как направляют их история и география, как диктует обобщенный итог их социального развития, их выработанная веками общественная этика. Восточноевропейский набор традиций, обычаев, эмоционального опыта близок западному в той мере, в какой история заставила эти два региона взаимодействовать. Но он отдален от Запада в той мере, в какой история Запада была иной, чем история Восточной Европы.
Итак, имеется несколько типов ответа на западный вызов: желание сохранить тысячелетние каноны жизни; отчаянное сопротивление; более или менее умелое лавирование; стремление использовать западную помощь в интересах национального развития; сознательный выбор прозападной ориентации и стремление сменить собственную национальную идентичность на западную; использование западного опыта для административно-технического прогресса при сохранении собственной идентичности и формирование на этой основе нового центра развития; симуляция западной идентичности как возможная предпосылка развития, но одновременно недооценка существующего собственного потенциала.
Более других нас интересует реакция на западную революцию нашей страны, России, имеющей специфический этически-моральный климат, определяемом близостью к Византии и степи.
Реакция не-Запада
Английский историк А. Тойнби говорил о динамическом процессе движения или прорыве стремлении создать нечто сверхчеловеческое из обычной человеческой породы. Для западной цивилизации это в высшей степени характерно отринуть границы, смело устремиться в неведомое, установить собственные отношения со всеми, включая Бога. Исключительная глубина западной цивилизации сделала ее самым совершенным и эффективным инструментом экспансии по всем направлениям.
Не весь незападный мир был завоеван так быстро, что целые цивилизации (такие, как инки и ацтеки) исчезли с лица Земли вообще. Между волнами европейского вторжения лежали периоды относительно малой активности, но в общем и целом после 1492 г. процесс был неостановим, как волны прилива.
Неожиданный подъем Западной Европы был воспринят внешним миром с ощущением, что этот процесс не может длиться долго. В истории уже бывали взлеты отдельных народов, и все в конечном итоге завершалось угасанием. Ответом древних цивилизаций (например, Китая) стала чудовищная ксенофобия. В основе этого чувства лежало представление о собственной цивилизованности, отказ признать культурную миссию Запада и отношение к западным европейцам, как к варварам. Возмущение вторжением иностранцев, ярость представителей древней культуры, уязвленная гордость, метания между возмущением и подчинением, стремление найти наилучшую тактику, стратегия натравливания одних представителей Запада на других, конечная неспособность понять природу неслыханного вызова лишь неполный спектр эмоций и рассуждений, вокруг которых вращались дебаты князей, клириков и военных вождей повсюду от Перу до Японии.
Незападные цивилизации меняли стратегию и тактику, стремясь, во-первых, сохранить себя, во-вторых, понять силу побеждающего Запада, в-третьих, осуществить мобилизацию ресурсов. Классическим можно считать ответ китайской цивилизации комбинация решимости сохранить свою идентичность, выиграть время, реализовать мобилизацию национальных ресурсов. Одним из элементов китайской стратегии было стремление подождать, пока варвары познакомятся с китайской цивилизацией, ощутят притягательность многотысячелетней и своеобразной культуры; ведь Китай пережил Чингисхана и маньчжуров, благодаря большой территории, огромным природным богатствам, неисчерпаемым человеческим ресурсам, мощной армии, жертвенному патриотизму населения. Но этого оказалось недостаточно перевес был на стороне Запада с его спонтанной организованностью, динамической энергией и использованием науки. На волне национального унижения китайская национальная буржуазия во главе с Сунь Ятсеном свергла в 1911 г. последнего императора Пу И. Начался период трансформации империи в республику. Новым китайским лидерам приходилось лавировать, менять союзников, разделять противников. В 1914 г. Китай, объявив о войне с Германией, заключил военный союз с Западом.
Верхушка Гоминьдана опиралась в 20-е гг. вначале на коммунистическую Россию, а затем решила использовать противоречия России и Запада. Коммунисты на севере ориентировались на Советский Союз, а гоминьдановские националисты на юге на Запад, прежде всего на США. В 1949 г. Мао Цзэдун провозгласил коммунистическую республику и Китай подписал договор с Россией, т.е. две очень разные незападные страны объединили силы Впервые Западу противостояла коалиция, едва ли не равнозначная по мощи. И дело даже не в коммунистической, а в геополитической сущности союза Москвы и Пекина. Реакция более молодой американской части Запада — была бурной: отправка к Тайваню седьмого флота, союз с Японией, военное вторжение от Кореи до Вьетнама. Более мудрые страны Запада, такие, как Британия, сохранили посольства в Китае в надежде на раскол противозападных сил (что в конечном счете и случилось).
В 1978 г. китайцы признали, что коммунистическая атака на будущее не дает необходимых результатов, что новая изоляция (как и в предыдущие столетия) лишь укрепляет зависимость страны от индустриального Запада. В то же время сотрудничество с Западом стало видеться в другом свете — завораживал пример Японии. Китайское руководство во второй раз после Чан Кайши рискнуло открыть путь на Запад. Сотни тысяч студентов получили возможность обучения в западных университетах, а западные фирмы открыли для себя китайский рынок. Стратегия изменилась. но цели сохранить себя, найти потенциал диалога с Западом на равных остались прежними.
Пример отчаянного и очень долгого до 1917 г. противостояния Западу дает Оттоманская империя. На определенном историческом этапе она даже претендовала на победу над Европой — когда ее воины дважды осаждали Вену, а флот сражался за господство в Средиземноморье. Оттоманская империя представляла огромный исламский мир, и ее столкновение с Западом было столкновением исламской и христианской цивилизаций. Оттоманская империя в период от своих первых контактов с Западом в битвах с испанцами до краха в октябре 1918 г. приложила немало усилий, чтобы дать адекватный ответ вызову Запада. Султанов-обскурантов сменили правители-прагматики. Были предприняты серьезные попытки воспринять западный опыт, прежде всего военный.
Потерпев в 1830 г. поражение в битве при Наварине, верхушка османской Турции приходит к выводу, что без союза с Западом она исторически обречена. Британия и Франция получили особые права в Оттоманской империи. Позволив Франции стать протектором Магриба, а Британии закрепиться в Египте, турецкие султаны надеялись укрепить остов империи от Балкан до Персидского залива. Сменив чалмы на фески (заказанные в огромном количестве в Австрии), турки старательно учились ремеслам и наукам у западных учителей. В 1867 г. в Оттоманской империи была введена конституция. Однако препятствия на пути сближения с Западом были огромны, и главным был абсолютно иной, своеобразный ментально-психологический склад мышления турок, имевших радикально отличные от западных традиции, стиль жизни и исторический опыт. В турецкую жизнь и в турецкий менталитет (лучшим отражением которого является литература) не смогла войти западная культура, как это произошло у северных соседей турок- восточноевропейцев: там западная культура проникла в глубины общества, формировалась прозападная элита, столь явственно проявившая себя в России, в Польше, а позднее в Сербии, Румынии, Болгарии. Фаустовский комплекс не проник в среду сердар-пашей и янычар. Турция, где сосуществовали греческая, еврейская, итальянская общины с различными культурами, сходившимися в некоторых случаях довольно тесно, так и не получила органической завязи западной культуры (сходной, скажем, с делом Петра в России). Показателем неудачного дрейфа Турции к Западу в плане модернизации и эффективности социальных структур стала война 1877 гг. с Россией и восставшими балканскими народами, в результате которой Турция была почти выдворена из Европы.
После Берлинского конгресса, турки, имея перед глазами пример Магриба и Египта, ставших колониями западных государств, попытались имитировать лучшие западные образцы Стамбул — стал ориентироваться на бисмарковскую Германию. Турецкую армию начинают обучать германские инструкторы, в страну проникает германский капитал, немцы помогают строить железные дороги в пределах сузившейся империи, появилась идея строительства магистрали Берлин-Багдад.. Революция младотурков (1908) ускорила процесс германизации. Но, вступив в первую мировую войну на стороне Германии, Турция нарушила известное правило: догоняющим странам не следует вступать в борьбу с державами-моделями. Фактор отсталости сказался на всех незападных участниках войны Сербии, Болгарии, Румынии, Турции. В 1916 — 1918 гг. все они пережили поражение. Для Турции последовала унизительная агония 1918 -1922 гг., когда она потеряла империю и ее малоазиатская часть была почти завоевана греками. Стамбул оккупировали западные войска. Еще одна империя ушла в небытие под ударами Запада.
Шанс на возрождение дали реформы, приближающие страну к западной модели: женщины сняли чадру, был введен алфавит западного типа, начался перевод западных учебников, студенты направились на учебу в университеты Европы. Но главным в этих реформах первого президента Турецкой республики Кемаля Ататюрка была попытка привить нечто вроде фаустовского комплекса на турецком древе, сохраняя при этом независимость страны от Запада. В 20-х гг. Ататюрк говорил, по существу, о том, что турки должны переменить свою идентичность, должны стать новыми людьми энергичными, активными, не боящимися перемен. На основе форсированного патриотизма открыто ставилась задача построить новую психологическую модель для ввергнутой в кризис нации.
Наследники Ататюрка постарались сохранить нейтралитет во второй мировой войне, чтобы не подвергнуть риску хрупкие достижения вестернизации. Холодная война укрепила прозападные элементы в Турции. Согласно доктрине Трумэна и плану Маршалла экономическая помощь Запада позволила стране создать инфраструктуру западного регламента жизни. Многие молодые турки уезжали в Германию, где становились квалифицированными индустриальными рабочими. Военные и бизнесмены также прошли западную школу (чаще в США). Университеты — англоязычный Босфорский и франкоязычный Мраморный — готовили прозападную элиту. При всем этом Турция, пытавшаяся подобно Польше или Мексике обрести западную идентичность, стать частью Запада, встретила в 90-е гг. препятствия цивилизационного характера. Для турецких западников остался открытым вопрос, сможет ли секуляристская Турция присоединиться к западному блоку или последует по пути Египта и Алжира в направлении восстановления исламской идентичности?
Наиболее успешное противостояние Западу в отношении сохранения своей цивилизационной сути, традиций и идентичности неожиданно для всех оказала Япония. Возможно, здесь сказался тысячелетний страх Китая, всегдашняя решимость отразить вторжение, внутренняя готовность к жертвам ради национального самосохранения, наличие особого патетического отношения к жизни, ценимой только как часть национального существования, как ступень коллективного жертвенного пути. Это не означает, что ответ Японии Западу был менее драматичным. Более двух столетий продолжалась самоизоляция Японии от Запада, прежде чем император Мэйдзи пришел к решительному выводу о пагубности страусиной политики. Японцы более других народов оказались способными встретить внешнее давление в позитивном плане, найти в чужой культуре полезный для себя опыт, не изменяя собственной идентичности, что и составило основу японского чуда второй половины XX в. Это — первый случай, когда Запад признал партнера равным по энергии, изобретательности и трудолюбию.
Весной 1945 г. на императорском совете принц Кидо заявил о совершенных роковых ошибках: страна вступила в борьбу с Западом, не имея достаточных ресурсов и полагаясь на неудачного партнера Германию. Еще за несколько месяцев до капитуляции было принято решение в будущем ориентироваться на англосаксонский блок Запада. Сумев сохранить внутреннюю культуру и национальные особенности, Япония восприняла опыт самой развитой технической цивилизации мира. Трудности Запада (США) в Корее и Вьетнаме дали мощный толчок и исторический шанс Японии — единственной незападной цивилизации, которая, уважая мощь Запада, никогда не смотрела на него с завистью, не мечтала стать частью его и вступила с ним лишь в вынужденные отношения.
Восточная Европа уже в силу географической близости всегда находилась под влиянием культуры и революционных идей Запада. Взлет западной культуры в эпоху Ренессанса вызвал у части восточноевропейцев стремление приобщиться к ней. С этого времени мерилом уровня культурного развития считалась степень близости к Западу, а для правящих восточноевропейских элит похожесть на Запад стала едва ли не самым значимым фактором национального самосознания. Однако из восточноевропейских народов, пожалуй, лишь чехи обладают национальным сознанием, близким к западному, — рациональность, ориентация на результат, неприятие неадекватной эмоциональности, скептицизм в отношении пафоса всякого рода, прагматизм и, кстати, стремление к адекватной идентификации, достаточно реалистическое мнение относительно своей принадлежности к Западу. В остальных странах региона и Ренессанс, и Реформация и Просвещение, мягко говоря, не в полной степени затронули процесс формирования национального психологического склада.
Западное влияние безусловно проникало в эти страны. В Польше его проводником был преимущественно католицизм. На Балканы оно начало проникать после освобождения от оттоманского господства. В России западное влияние стало ощутимым после Петра Великого и особенно в эпоху Екатерины II. В конечном счете в фактор политического звучания превратилось то, что страны Восточной Европы подчеркнуто и даже категорически заявляют о своем желании принадлежать к западной культурной традиции и чрезвычайно негативно воспринимают всякое незападное определение основ своей национальной жизни. Они всячески стремятся подчеркнуть свою устремленность к Западу и охотно переписывают историю на этот лад. Но практически на каждом историческом этапе, при любом испытании историей у этих народов отсутствует западная парадигма жизни, требующая рациональности, индивидуализма, организованной эффективности.
Историческая жертвенность этого региона не требует надуманных прикрас. Вопреки искусственным имитациям, подсознание, а вернее, групповой менталитет народов этих стран действует по своему восточноевропейскому стереотипу. Именно это (а не пустое подражание) и делает их особенными, своеобразными, создает их культуру, литературу, музыку, способ восприятия жизни. Показательно, что и свое я они определяют как восточноевропейцы, а не как представители Запада, которым в сущности безразлично, каким образом другие определяют органический код их общественной психики. Народы действуют так, как направляют их история и география, как диктует обобщенный итог их социального развития, их выработанная веками общественная этика. Восточноевропейский набор традиций, обычаев, эмоционального опыта близок западному в той мере, в какой история заставила эти два региона взаимодействовать. Но он отдален от Запада в той мере, в какой история Запада была иной, чем история Восточной Европы.
Итак, имеется несколько типов ответа на западный вызов: желание сохранить тысячелетние каноны жизни; отчаянное сопротивление; более или менее умелое лавирование; стремление использовать западную помощь в интересах национального развития; сознательный выбор прозападной ориентации и стремление сменить собственную национальную идентичность на западную; использование западного опыта для административно-технического прогресса при сохранении собственной идентичности и формирование на этой основе нового центра развития; симуляция западной идентичности как возможная предпосылка развития, но одновременно недооценка существующего собственного потенциала.
Более других нас интересует реакция на западную революцию нашей страны, России, имеющей специфический этически-моральный климат, определяемом близостью к Византии и степи.
Глава вторая

З А П А Д и Т Р Е Т И Й Р И М
История это прежде всего наука о национальном самосознании.
С.М. Соловьев
Неравенство мирового развития
Классик русской историографии С.М. Соловьев, находившийся под прямым влиянием Г. Гегеля, позитивистского географа К. Риттера и географического детерминиста Г.Т. Бокля (автора труда История цивилизации в Англии), полагал, что история цивилизации — всеобщий и всеобъемлющий общемировой процесс органического роста. Соловьев (и многие другие историки) рассматривал русскую историю как интегральную часть европейской истории. Он считал мировое сообщество единым организмом, подчиненным универсальным законам. Для Соловьева, как и для многих других западников Москвы и Петербурга, Запад был просто нормой. Однако это умозрительная гармония не выдержала последующей социально-экономической эволюции России и североатлантического региона.
Общая трагедия модернизации заключается в наличии двух правд, каждая из которых по-своему неоспорима. Первая правда состоит в том, что резкая ломка естественного ритма развития страны чревата духовными взрывами, потерей наиболее существенных традиций, резким изменением народного Я сути веками сложившегося характера со всеми его сильными и слабыми сторонами. Часто в ходе такого развития ускорение не достигается, а итогом насильственной модернизации оказывается лишь разрушение традиций и духовных основ общества.
Другая правда состоит в том, что можно жить так, как живут люди в России — основываясь лишь на собственном органическом развитии, но при этом нужно ясно видеть отставание своей страны — что жестоко неизбежно при наличии в соседнем регионе — на Западе иных образцов цивилизованной жизни, дающий более эффективное экономическое развитие, расцвет наук, искусства, ремесел, новую социальность очевидный прогресс во многих областях жизни. Национальное самоуважение не способно мириться с курсом на заведомую отсталость. Честное признание своих недостатков — первая черта патриота. Национальное самоуважение просто обязывает поддерживать развитие, дающее положительные результаты для своей страны, если только заимствование чужого опыта не будет разрушительным для всего лучшего в отечественных традициях, не будет означать ломки лучших черт национального характера.
Лидерство Запада и очевидные неудачи стран, идущих по пути догоняющей модернизации, показали что идеи романтически-гегельянского всемирного органического развития недостаточны для объяснения сути мировой истории. Уже Соловьев начал делить государства и общества на передовые и отсталые. Но органической картины не получилось: стоило отъехать две версты от любой из двух русских столиц, как русская жизнь переставала отвечать западной норме.
Сопоставление
В плане сопоставления с Западом великий историк Соловьев определил отличие Восточной Европы от Западной гениально просто. Он предложил посмотреть на оба региона как бы с высоты птичьего полета. Первое отличие: Западная Европа каменная, Восточная деревянная. Камень разделил Западную Европу на многие государства, разграничил многие народности, в камне свили свои гнезда западные мужи и оттуда владели мужиками, камень давал им независимость; но скоро и мужики огораживаются камнем и приобретают свободу, самостоятельность; все прочно, все определенно благодаря камню. Благодаря камню поднимаются рукотворные горы, громадные вековечные здания… На великой восточной равнине нет камня, все ровно, нет разнообразия народностей, и потому одно небывалое по величине государство… Нет прочных жилищ, с которыми бы тяжело было расставаться, в которых бы обжились целыми поколениями; города состоят из кучи деревянных изб, первая искра и вместо них кучи пепла… построить новый дом ничего не стоит по дешевизне материала, отсюда с такой легкостью старинный русский человек покидал свой дом, свой родной город или село: уходил от татарина, от Литвы, уходил от тяжкой подати, от дурного воеводы или подьячего; брести розно было не по чем, ибо везде можно было найти одно и то же, везде Русью пахло. Отсюда привычка к расходке в народонаселении и отсюда стремление правительства ловить, усаживать и прикреплять.
До восемнадцатого века почти все русские крестьяне жили в лесах — или поблизости от лесных зарослей. За исключением топора, почти все орудия производства были деревянными: сохи и сеялки, вся домашняя обстановка, кухонная утварь, амбарные принадлежности, телеги и, главное, изба — дом крестьянина был сделан из дерева. (Даже бежавшие в 16-17 веках на юг казаки в степи делали остов своего дома-хаты деревянным. Металлической была только печь. Крестьянин мог сложить, собрать свой дом, амбар, приусадебные строения сам, но сложить печь он приглашал специалиста — плохая работа печника грозила выживанию в суровых условиях. На печи готовили и спали.
Урожай на великой русской равнине до Уральского хребта и за ним был невелик: сам-три, три зерна на одно брошенное во вспаханную полосу. Голод был постоянным спутником русского человека, голодные годы. Эпидемии являлись постоянными спутниками русской истории. Особенно жестокими явились вспышки эпидемии бубонной чумы во второй половине восемнадцатого века и холеры в середине девятнадцатого века. Пожары в деревянных городах и селах России были, есть и еще долго будут заурядным явлением. Основной пищей был и есть тяжелый черный ржаной хлеб, а белый по сию пору считается роскошью. Простая каша основа рациона наряду со щами, простым капустным блюдом и блинами. Ягоды и грибы, яблоки и груши, рыба и дичь были дарами очень короткого лета. Напомним, что довольно жесткие правила православного поста требовали от русских христиан отказа от мяса примерно половину годичного срока. Долгий темный период зимы обещал только хлеб. Сам круговорот природы с ее коротким прекрасным летом и долгой неуходящей зимой приучил русских к ярко выраженному ментальному стереотипу: радость жизни коротка и быстротечна, а страдания естественное состояние.
Именно в это время в Западной Европе стали создаваться гигантские каменные соборы, потому что была сила, способная воздвигать подобные громады общественная сила, богатый многолюдный город, жители которого создавали в себе одно целое, привыкали к общему делу. Если западное общежитие заставило население найти формы совместного цивильного выживания, то в России зачатки городского самоуправления появились только во второй половине ХIХ в.
На огромной равнине между Балтикой и Черным морем жили племена самых разных этнических и языковых характеристик славяне, угро-финны, германский элемент, периодически вторгались кочевники степи. По замечанию Н. Бердяева, есть сходство меду географией природной и географией душевной. Все это делало и делает по сию пору окружающую жизнь в России опасной и незащищенной. В этом резкое отличие жизни русских от жизни на Западе. Здесь кроется причина неукротимого фатализма русского народа, не верящего в гарантированный завтрашний день и считающего удачу редким исключением, а жестокую ежедневную обыденность правилом. В сугубо земледельческом обществе со слабым разделением труда, в тяжелых климатических условиях рождалась трагическая апатия к жизни и Богу.
Вторая (после фатализма) главная черта быта круговая порука желание ослабить удары судьбы за счет совместной работы, за счет коллективизма. Пьяное застолье также является фактором сплочения, поддержки коллективистского инстинкта. Равно как и средством уйти на время от монотонной жизни с ее неистребимыми заботами. Здесь зарождалось понимание того, что в одиночку земную юдоль не одолеешь. Зрел и становился национальной чертой коллективизм главная отличительная черта, многие века отличавшая русского человека от западного индивидуалиста. Тяжкие природно-климатические условия заставляли российского крестьянина в течение долгих столетий дорожить общиной как нормой социальной организации. Сам тип русской ментальности на протяжении весьма длительного периода истории отличался явным приматом общественного над частным… Эта способность признавать общее более важным, чем частное (отнюдь не отвергая последнее) имела громаднейшее значение в многострадальной истории русского народа… Наряду с такими производными качествами, как доброта, отзывчивость, готовность к самопожертвованию, долготерпение, трудолюбие, отчаянная храбрость и коллективизм, она на протяжении столетий составляла главную особенность русского менталитета и главную черту национального характера.
Земля и свои
Круговая порука охватывала и охватывает жизнь русских как тысячу лет назад, так и сейчас, тысячью невидимых нитей. Без нее пропасть жизни открывается во всем своем ужасе как бездна опасностей. Особенно хорошо видна эта черта общества и отдельного характера в отношении к земле. Как тысячу лет, так и сейчас абсолютное большинство русского населения считало и считает, что земля Божья и более ничья. Отсутствие согласия на куплю-продажу земли, возможно, тормозит развитие капитализма в России как ничто иное. Земля это источник и ресурс для спасения всех, а не чьего-либо огораживания. Эту идею отстаивала Боярская Дума 400 лет назад с такой же энергией и убежденностью, как и Государственная Дума Российской Федерации сегодня. Парадокс в том, что речь идет о самой большой по территории стране мира. То что касается естественным в перенаселенной Голландии, отнюдь не считается естественным в обильной пространствами колоссальной России. И дело здесь в национальной психологии мира, видящего в общем владении землей залог коллективного спасения в случае несчастья. В случае войн, революций или природных бедствий общая земля спасет русский народ. Важно отметить, что именно отказ продавать и покупать землю представляет собой главное препятствие формированию капитализма, капиталистических отношений в России.
Тесная связь внутри мира, общины дала исток стойкой русской традиции разделять всех людей на своих и чужих. В русском языке и в русском сознании между понятиями мы и они лежит пропасть. Выражение не наш не является просто обозначением нездешности данных людей, но об их (потенциальной) враждебности. Это яркая особенность русской национальной психологии. Правда то, что русские достаточно доверчиво обзаводятся друзьями и дорожат дружбой, но до этого предела они склонны с недоверием относиться к внешнему миру и не видеть никакой спонтанной дружественности. Русские бывают подлинно удивлены, не найдя в других языках эквивалента выражению не наш.
Наблюдатель русской жизни при желании может найти черты демократизма в сельском сходе, собрании соседей, толпе на улице или в очередной очереди. Однако это впечатление поверхностно. В любом из этих импровизированных или заранее подготовленных собраний опытный взгляд обнаружит подлинно независимо и непререкаемо для других говорящих людей своего рода прирожденных лидеров, не терпящих компромисса с другими.
В России заведомо меньшее значение имеет слово женщины или молодого человека (хотя ему может быть уже под сорок). Русская провославная церковь поддерживает эту семейную иерархию, которая позволяет твердо укреплять общественые ценности в ущерб личностным, индивидуальным.
Здесь мы выходим на, возможно, ванейшее отличие политической культуры русских от культуры иных народов. Понятие и слово компромисс имеет в русском языке негативный смысл. Если русский желает охарактеризовать кого-либо как бесхребетного оппортуниста и пресмыкателя, он скажет, что это человек компромисса. Важнейшая предпосылка решения всех споров готовность к компромиссу воспринимается в России как сугубая беспринципность.
Слово, которое на Руси многократно более значимо, чем компромисс это слово правда, имеющее два основных значения: правда-истина и правда-справедливость. В представлении русских вся жизнь состоит из борьбы правды (в самом широком, обобщенном пронятии) и кривды-неправды. Правда это красота и порядок, это состояние когда твой дом убран и чист, когда в семье царит мир, поля засеяны, хлеб обещает быть обильным. Неправда это состояние беспорядка, хаоса и грязи, поля запущены и надо всеми навис голод. Бог создал этот мир чистым и упорядоченным, именно таким стремятся его сохранить ангелы и все добрые силы. Но нечистая сила, порождение дьявола, разрушает Божий порядок.
О верховной власти русские судят так: олицетворяют они стремление к правде а если нет, то это фальшивые цари, им поклоняться, им подчиняться нет смысла и следует искать подлинных вождей.
Отметим еще раз: правда для русских это не максимальное приближение к реальности, не воплощение истинного состояния дел, а совмещение красоты и благодати, добра и справедливости. Реализм не является для русских притягательным понятие, зато выражение правда сердца достаточно точно передает постоянный поиск русскими соответствия их морального идеала несовершенному внешнему миру. Несоответствие вызывает полный пароксизм чувств вплоть до отрешенности и искейпизма. Это чисто русское явление и аналога этому в западном ментальном коде нет.

Воля
В русском языке нет синонима западному понятию свобода как совокупности прав и правил, обеспечивающих защиту индивидууму от произвола правителей и общества в целом. Ближайшим квазисинонимом является понятие воля обозначающая не апелляцию к неким правам личности, а нечто совсем противоположное, а именно, уход из сферы действия общественных законов и установлений. Русский, если он желает воли, уходит в отдаленные места своей огромной страны, а вовсе не начинает борьбу за некие свои права. В этом плане движение диссидентства никогда не было в России массовым явлением и никогда не встречало массовой поддержки.
В прежние века недовольные насилием уходили на юг, в казаки; в конце ХХ века недовольные могли эмигрировать. Но в России никогда не существовало политического движения или политической партии, открытой и ясной задачей которой была бы защита политических прав индивида. Партии (до Октябрьской революции и после 1991 года могли бороться за тот или иной социально-политический путь развития страны, но никакого джефферсоновского декларирования прав личности (некоторых неотъемлемых прав) не существовало никогда. В этом очень большое отличие политической культуры России от фундаментальных основ западной защиты прав человека и гражданина. В России подобная декларация, если бы она имела место, воспринималась бы как громогласная риторика, не имеющая никакого касательства к реальной жизни людей.
Это положение кажется немыслимым, но в России кажется немыслимым противоположное. Как и какие права может иметь личность в реальной жизни, если в политическом организме России не существует никакого инструмента, гарантирующего сохранение каких бы то ни было гражданских прав. Политические партии в Думе обсуждают две вещи: бюджет и степень поддержки президента. Всеобщее изумление вызвала бы партия (или отдельный политик), которая обратилась бы к российскому обществу с программой защиты прав гражданина и человека. Если в российских городах ежедневно гибнут предприниматели, банкиры и общетвенные деятели, если сама жизнь так дешева, а киллеры неуязвимы, то о каких иных правах может печься идеалист? Нужно быть действительно оторванным от реальности фанатиком абстракции, чтобы в существующих условиях воззвать к некоторым неотъемлемым правам.
Мы видим, что исторически миграция населения была очень высокой. Русские люди искали волю в Сибири и на Дальнем Востоке, но никто еще не обращался за защитой гражданских прав к думе. Или к царю, генеральному секретарю или президенту России. Не царское, мол, это дело помогать маленькому человеку. У вождя есть заботы поважнее. Потому-то так быстро и была освоена громадная Сибирь. Русские показали свою любовь к свободе беспрецедентным маршем к Тихому океану, а не требованием Магна Чарты, конституции, прав человека и гражданина.
Некоторые трактователи русского менталитета пытаются вместо воли выставить на русском языке слово свобода. Но русская свобода буквально означает отсутствие ограничений, а не защиту неких liberties или friedoms. В России жителям было бы странно представить себе, что Богом данная свобода это нечто позитивное, осязаемое, а не отсутствие оков, т. е. нечто, что тебе по определению принадлежать не может.
В российском менталитете нет представления о том, что свобода заключается в том, чтобы не нанести своим всеволием ущерб соседу. Пусть сосед сам заботится о своей воле или свободе. До представления о том, что свобода каждого индивида, по Вольтеру, заканчивается на кончике носа твоего соседа не получило никакого распространения. Общинность русских людей может сказываться в чем угодно, но не в коллективной защите индивидуальных прав.
Что препятствует российскому чартистскому движению, выдвижению русских джефферсонов и прочих певцов неотъемлемых прав личности? Это важно отметить. Препятствовала постоянная нужда в некой внешней силе, которая страховала бы выживание на случай голода или другого несчастья, которая могла бы исправить одиозные случаи сверхъэксплуатации и несправедливости. Только видный феодал, преступный авторитет а чаще всего государство оказывалось способным открыть амбары в случае поголовного голода, в случае прихода врага, несчастья вроде разлива рек, засухи, мора. Кратко говоря, население России еще не обеспечило себе выживаемости, а потому смотрит на остальные блага как на некий пока неоправданный luxus. И в любой стране, где трижды за столетие голод, смерть и сопутствующий каннибализм приняли бы общенациональные размеры как это было в России в 1921, 1933, 1944 годах призыв гарантировать права личной самореализации был бы воспринят как неоправданно эгоистичный.
Миграция и жизнь на грани цивилизации
Стало беспрекословным объяснять особенности американского развития ситуацией постоянно движущейся вперед, к Тихому океану общины. Не менее существенен этот элемент и в русской нации, подошедшей к Калифорнии одновременно с североамериканцами. Путь от Петербурга к форту Росс (20 километров к северу от Сан-Франциско) был в три раза больше, протяженнее, чем путь янки из Нью-Йорка. Историк Ключевский справедливо называет миграцию и колонизацию фундаментальной чертой русской истории. Между 1678 и 1897 годами 60 процентов русского населения жили уже на новых, непрежних территориях. За двести лет территория русского государства увеличилась в 37 (!) раз. Колоссальные новые, вновь освоенные пространства: Черноземье протянувшееся от Каспийского моря до Дуная; Средняя и Нижняя Волга; Южный Урал. Но более всего воображение поражает колоссальная Сибирь и дальний Восток до Аляски и далее. Тысячи и миллионы русских оставили прежний кров и устремились туда, где защитная функция цивилизации уже не действует.
На протяжении столетий многие миллионы русских живут на границе, живут, полагаясь, в основном, на самих себя и только в крайнем случае обращаясь за помощью к государству больше им не к кому обращаться. Выживание на границе будь это северокавказская степь или маньчжурские сопки требовало выработки правил коллективного общежития и коллективного выживания. И с государством у них установились определенные отношения: жители границы защищают пределы российского государства, а государство не вмешивается в устройство пограничных коллективов. Жили эти люди а сквозь границу прошли две трети российского населения вдоль главной дороги станицы или селения, так проще ходить за водой и собирать в случае надобности ополчение.
Характерной чертой русских с тех лет и по сию пору является отсутствие врожденной, так сказать враждебности к окружающему нерусскому населению. Фактом является, что в своей огромной и многонациональной стране русские никогда не проявляли некоего массового чванства, претензии показать свое превосходство над другими народами. Лучшим доказательством этого является, во-первых, то, что русские никогда не селились в сетльментах (отдельно и сознательно сепаратно от других); во-вторых, русские с великой охотой женились и выходили замуж за представителей любых национальностей в своем государстве. В России никогда не было Дели и Нью-Дели. Перемешанность населения и смешанные браки были и являются поныне главной объединительной скобой многонационального государства. Даже в религиозном отношении русские многое заимствовали у соседей, собственно, не заботсь о чистоте своей религиозной догмы. Русские воспринимали с легкостью обычаи, пищу, уклад жизни своих соседей, не пытаясь доказать своего национального или расового превосходства. В пределах Российского государства люди никогда не вымирали так, как это было в Северной и Южной Америке, Африке и Азии у других колонизующих держав.
Парадоксом было то, что, бежавшие от государства крестьяне, на границах своего государства становились проводниками его интересов. А это означало, что, убегая, они тянули за собой пространство государственного контроля.
Феноменально широкое расселение открыло русских влиянию самых разнообразных соседей. В результате своей миграции русские оказались в зоне достаточно эффективного влияния восточных форм христианства на Балканах и в Закавказье; ислама со стороны Турции и Ирана; анимализма и шаманизма Монголии равно как и ламаизма монгольского образца.
Эта удивительная расположенность между Востоком и Западом стала исторической судьбой России. Сами русские достаточно отчетливо понимали пограничное положение своего государства и своей культуры, свою географическую и культурную расположенность между Востоком и Западом, они черпала с обеих сторон; старались не драматизировать противоположностей влияния двух концов мира и бодро стремились соединить восточный фатализм, пассивность, предрассудки с западным динамизмом, индивидуализмом, предприимчивостью, полаганием на себя. Очевидные азиатские черты сказались в системе связи селений и земель между собой, в характере налогообложения, системе военного набора, этике коллективной ответственности. Это с востока, а с противоположной стороны, начиная с 16 века, элита России начинает все больше воспринимать западное влияние. Русские (точнее, верхний слой страны) все более успешно имитируют военную систему Запада, его культурные достижения, его рационализм, науку, систему социальных связей.
Глава восьмая

Б О Л Ь Ш Е В И З М и З А П А Д
У нас здесь Пушкин. Он очень занят своим Петром Великим. Его книга придется как раз кстати, когда будет разрушено все дело Петра Великого: она явится надгробным словом ему.
П. Чаадаев, 1836
О, народы Европы не знают, как дороги они для нас. И я полагаю, что мы (я имею в виду, конечно, не нас, а русских будущего) все в конечном счете поймем, каждый из нас, что стать настоящим русским будет означать именно следующее: стремиться принести применение в противоречия Европы, показать выход печалям Европы в нашем собственном духе, универсально гуманном и все объединяющем; найти место в ней.
Ф.М. Достоевский, 1877
Забота демократии была вся о предпоследнем, а тревога большевиков — о последнем, о самом главном, о вечности, они все-таки с нею встретились, не прошли мимо со скептической миной высокообразованных людей.
Ф. Степун, 1918
Историческое крушение
Наступает черный час России. Еще три года назад блистательная держава, осуществляя модернизацию, думала о мировом лидерстве. Ныне, смертельно раненная, потерявшая веру в себя, она от видений неизбежного успеха отшатнулась к крутой перестройке на ходу, к замене строя.
Была ли ситуация безнадежна в военном смысле? Эксперты утверждали, что нет. Как полагал У.Черчилль, который вскоре станет военным министром в Лондоне, «перспективы были обнадеживающими. Союзники владели преимуществом 5 к 2, фабрики всего мира производили для них вооружение, боеприпасы направлялись к ним со всех сторон, из-за морей и океанов. Россия, обладающая бездонной людской мощью, впервые с начала боевых действий была экипирована должным образом. Двойной ширины железная дорога к незамерзающему порту Мурманск была наконец завершена… Россия впервые имела надежный контакт со своими союзниками. Почти 200 новых батальонов были добавлены к ее силам, и на складах лежало огромное количество всех видов снарядов. Не было никаких военных причин, по которым 1917 год не мог бы принести конечную победу союзникам, он должен был дать России награду, ради которой она находилась в бесконечной агонии».
Далее последовало то, что Черчилль назвал «патриотическим восстанием против несчастий и дурного ведения войны. Поражения и провалы, нехватка продовольствия и запрещение употребления алкоголя, гибель миллионов людей на фоне неэффективности и коррупции создали отчаянное положение среди классов, которые не видели выхода ни в чем, кроме восстания, которые не могли найти козла отпущения кроме как в своем суверене. Милый, исполненный привязанности муж и отец, абсолютный монарх очевидным образом был лишен черт национального правителя во времена кризиса, несущего все бремя страданий, принесенных германскими армиями русскому государству». В феврале 1917 г. царизм ушел в историческое небытие. Русские в фантастическом общенациональном ослеплении легко осуществили исторический перелом, как всегда уверенные, что «хуже быть не может».
С великой горечью пишет В.Н. Розанов: «Русь слиняла в два дня. Самое большее — в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска. Что же осталось-то? Остался подлый народ, из коих вот один, старик лет 60-ти, и такой серьезный, Новгородской губернии, выразился: из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть… И что ему царь сделал, этому серьезному мужичку? Вот тебе и Толстой, и Алпатыч, и Война и мир».
Первым показал слабость не автохтонный фронт — мужики в шинелях, а прозападный Петроград, не вынесший тягот очередей. Такой всегда была (и есть) судьба анклава одной культуры в другой. Она незавидна. Ни один город мира не пострадал в XX в. так жестоко, как Петроград. В 1918 — 1953 гг. участь северной столицы была самой печальной. Петроград-Ленинград, превращенный в эпицентр социальной и фракционной борьбы, жертва террора и блокады, явил собой пример внутреннего столкновения цивилизаций и классовой борьбы.
Итак, в России произошла революция. О ней мечтали по меньшей мере два поколения русских людей. Либералы, народники и марксисты были готовы, проявляя типичную для русских экзальтацию, отдать за нее жизнь, пойти на любые жертвы, чтобы ускорить ход истории. Однако то, что они увидели в 1917 г., было мало похоже на их мечты. Горе и страдания обрушились на землю. Либералы поняли это довольно быстро. Министру иностранных дел П.Н.Милюкову стало это ясно на третий день революции (так он пишет в мемуарах).
Оказалось, что царская власть была своеобразной опорой проникновения Запада в Россию. Ее крах в феврале 1917 г. дал толчок силам, проявившимся в колоссальной враждебности к Западу и его ценностям.
На этапе рекультуризации, вхождения в ареал западных ценностей страна нуждалась в труженике и стратеге, а не в помазаннике Божием, приемлющем распутинское увещевание, она нуждалась в направляющем слове, смягчающем боль рекультуризации, обрыва традиции, изменения канонов, перехода к более рациональному и менее сердечному мирообщению. Но Николай II не понимал смысла русской истории, он не лечил раны России — был к ним равнодушен. В его страшный час и народ показал свою худшую черту — черствое равнодушие к своему династическому вождю. Огромные массы населения страны в отсутствие репрессивного аппарата устремились к утверждению того единственного образа жизни, который был им близок и понятен. У Временного правительства не было шансов, виной тому не только большевики: оно допустило насильственные формы общенационального кризиса, фрагментацию государства, крушение цивилизованных основ, на первый план вышли примитивные силы и инстинкты, почти все из которых были враждебны Западу.
На Западе полагали, что основная ошибка Николая II была связана с его представлением о том, что Россией его дней можно управлять таким же способом, что и Россией времен Петра Великого. Но расширение империи за прошедшее время сделало невозможной старую политику — централизация исключила самоуправление. В отличие от Александра II, у Николай II не было внутренней убежденности в необходимости реформ, и он до конца не утратил иллюзии относительно возможности личного контроля деятельности административного аппарата обширной империи. Даже после уступки, сделанной в результате революционного движения (последовавшего за несчастной войной с Японией) уступки началу народного представительства (Дума), управление страной оставалось столь же централизованным, как и прежде. В результате на него пала ответственность за грехи и упущения бюрократии, которая правила в России от его имени.
Временное правительство и Запад
С этих дней и до октября 1917 г. Россия лишилась подлинного правительства. Внешние формы главенства Временного правительства соблюдались, но реализация его политики все более отличалась слабостью. Главные институты государства потеряли свою надежность. Разумеется, Запад смотрел прежде всего на армию. Отсутствие у нее лояльности явилось потрясающим открытием для Запада. В ходе февральской революции самым большим сюрпризом стала скорая и практически полная измена армии. Это, по мнению посла Палеолога, поставило умеренных депутатов Думы, желавших спасения династического режима, перед «страшным вопросом, потому что республиканская идея, пользовавшаяся симпатиями петроградских и московских рабочих, была чужда общему духу страны». Надежный друг Запада — правящая дворянская элита России, связанная с ним узами родства, воспитанием, симпатиями, интересами, клятвой, уходила с общественной сцены в историческое небытие. Главная опора, столетиями охранявшая Землю Русскую — армия стояла перед приказом 1 (о выборности армейских командиров) Петроградского Совета.
Ирония истории заключалась в том, что западные державы «опоздали» менее чем на месяц. Через несколько недель после падения царя США вступили в войну, лишив Германию практических шансов на победу. 30 дней назад это могло повлиять на состояние умов в Петрограде. Истории всегда не хватает этого месяца.
Ветеран русской дипломатии А.Савинский пишет о наступившем после революции периоде так: «Лишенные скрупулезности и патриотизма люди, невежественные и пустые, руководимые жалкими амбициями и личными интересами, сыграли на руку нашим безжалостным врагам, помогая ускорить приход революции в то время, когда военные действия еще велись во всем объеме. Лишенные политического чутья, подготовки или знаний, невежественные в большинстве элементарных проблем, с легкостью взлетающие в эмпиреи, люди «временного правительства» воображали, что, захватив власть, они будут способны повести корабль государства к небесам. Получив в свои руки работающую на полном ходу машину государства, они преуспели в крушении этого государства на протяжении всего лишь нескольких недель».
Из непосредственного опыта первых недель, последовавших за февральской революцией, Запад сделать, по меньшей мере, два вывода. Во-первых, новому режиму не хватает власти над страной, и прежде, чем ситуация в России стабилизируется, развернется жестокая политическая борьба. Правые не желали видеть в правительстве левых, левые ждали часа, чтобы обрушиться на правых. На первых порах относительно комфортабельно себя чувствовали «буржуазные либералы», но их время было коротким и закончилось трагически. Процесс перехода власти шел справа налево. Во-вторых, нестабильность центральной власти предопределяла растущую неспособность России вести войну. Если даже гораздо более консолидированный царский режим практически зашел в военный тупик, то шансы его гораздо слабее организованных наследников были еще меньшими. В этой ситуации следовало стремиться к двум целям: стабилизировать центральную власть и добиться от нее более решительных военных усилий. Подобную оценку первыми сделали англичане, французы последовали за ними через некоторое время; американцы дольше других выдавали желаемое за действительное.
В целом на протяжении всех восьми месяцев существования Временного правительства — с марта по октябрь 1917 г. — политика западных союзников представляла собой цепь колебаний, чего не было в их отношениях с царской Россией. Как ни критичны были в отношении царя западные послы, они никогда не подвергали сомнению его лояльность как союзника, видели в перспективном плане Россию величайшей державой, которая никогда не допустит господства Германии на Евразийском материке. Когда к власти пришло Временное правительство, дипломатические представители Запада стали отмечать и ослабление мощи России, и ее меньшую надежность как союзника.
Тех, кто ждал республиканского взрыва энергии, повторения французского энтyзиазма 1792 г., ждало разочарование. Уже в марте западные послы в России отметили ослабление ее воли и спад интереса к общей борьбе. Более того, участие в войне стало противоположным интересам России — единству страны, целостности ее социальной ткани, сохранению цивилизующих начал. В западных посольствах это понимали далеко не все. Один из образованнейших людей России, художник и историк искусств А.П.Бенуа убеждал М. Палеолога в марте 1917 г.: «Война не может дальше продолжаться. Надо как можно скорее заключить мир. Конечно, я знаю, честь России связана ее союзами, и вы достаточно знаете меня, чтобы поверить, что я понимаю все значение этого соображения, но необходимость есть закон истории. Никто не обязан исполнять невозможное». На этом этапе Запад не был склонен видеть в ярко обозначившейся тяге русских к миру некоего «закона истории». В ослаблении русской решимости усматривали скорее кризис организации и воли.
Начало раскола коалиции
С каждым месяцем 1917 г. в европейских столицах начали все более сомневаться в том, что поддержка России — надежный залог победы Антанты. Впервые западными послами овладевало сомнение в исторической релевантности дальнейшего союза с Россией.
Уже с первых дней Февральской революции послы определили самую большую опасность для России — распад государства по национальному признаку. С неожиданной быстротой стал развиваться, по словам М.Палеолога, «самый опасный зародыш, заключающийся в революции: Финляндия, Лифляндия, Эстляндия, Польша, Литва, Украина, Грузия, Сибирь требуют для себя независимости или, по крайней мере, полной автономии». Французский дипломат с полным пониманием возникающей опасности анализирует выпущенную буржуазной революцией стихию, которая права отдельного коллектива, «протонаций» ставит выше прав индивидуума и совсем ни во что не ставит историческое творение столетий — общую единую Россию. Палеолог пишет в своем дневнике: «Что Россия обречена на федерализм, это вероятно. Она предназначена к этому беспредельностью своей территории, разнообразием населяющих ее рас, возрастающей сложностью ее интересов. Но нынешнее движение гораздо более сепаратистское, чем областное, скорее сецессионистское, чем федералистское; оно стремится, ни больше, ни меньше, к национальному распаду. Да и Петроградский совет всеми силами способствует этому. Как ни соблазниться неистовым глупцам из Таврического дворца разрушить в несколько недель то, что исторически создано в течение десяти веков. Французская революция начала с объявления Республики единой и неделимой. Этому принципу были принесены в жертву тысячи голов и французское единство было спасено. Русская Революция берет лозунгом: Россия разъединенная и раздробленная». Иноземным наблюдателям хватило здравого смысла понять то, что новые вожди, возбужденные революционным беспределом отказывались видеть.
Дж. Бьюкенен, всегда тяготевший к геополитике, столкнувшись с правдой о русском народе, обратился к сравнительной психологии и сделал вывод, что трудности коалиционного сближения Запада и России связаны с разным видением традиционных гражданских ценностей. «По представлению русских, свобода состоит в том, чтобы требовать заработной платы, демонстрировать на улицах и проводить время в болтовне и голосовании резолюций на публичных митингах» [6]. Разумеется, Запад был на стороне призывавшего исполнить союзнический долг П.Н.Милюкова, верят, что сходную с его взглядами позицию занимают армия и вся патриотическая Россия.
Но уже весной 1917 г. западные союзники осознали, что организация коллективного выступления западных союзников против нового русского руководства, угрозы приостановить доставку военных материалов, категорическое требование помешать распространению разрушительной социалистической пропаганды, могут принести пользу лишь тем радикалам, которые, стремясь к достижению своих социальных целей, убеждают русское население, что у России, если она заботится о своем самосохранении, только один выход — заключение сепаратного мира с Германией.
Америка президента Вильсона и Россия
Особую позицию среди западных столиц занял Вашингтон. Как пишет Дж. Кеннан, большинству американцев никогда не приходило в голову, что политические принципы, согласно которым они живут исторически обусловлены и распространены вовсе не везде. Симпатии американской публики был сосредоточен преимущественно на силах, борющихся против автократии. Этих американцев можно разделить на две основные группы. Одна состояла из тех, кого можно назвать урожденными американскими либералами, чьи симпатии были на стороне борцов за свободу в России. В Америке усилиями Джорджа Кеннана-ст., Сэмюэля Клеменса (Марка Твена), Уильяма Гаррисона и др., была создана в конце 90-х гг. организация «Друзья русской свободы», целью которой была помощь жертвам царизма, а симпатии которой адресовались прежде всего социал-революционерам. Вторая группа состояла из недавних эмигрантов в США, преимущественно евреев. Их симпатии принадлежали русским социал-демократам. Именно эти две группы влияли на формирование американского общественного мнения. Неудивительно, что падение царизм было встречено в США с восторгом.
Американцы быстрее других на Западе увидели прямой интерес в сближении с новой Россией. Если раньше в Вашингтоне задавались вопросом, какой смысл прилагать огромные усилия в Европе, если результатом явится простое замещение германского экономического влияния британским, то Февральская революция дала шанс американцам. Если умело им воспользоваться, то станет реальной возможность превратиться в первого экономического партнера огромной России. Это могло бы изменить общую мировую геополитическую ситуацию. В условиях экономического истощения мира лишь Соединенные Штаты были способны осуществить быструю и эффективную экономическую поддержку России. «Финансовая помощь Америки России, — писал американский посол Френсис президенту В.Вильсону, — была бы мастерским ударом». В Вашингтоне разделяли мнение посла о том, что Россия с ее просторами, с ее необозримыми богатствами «обречена» повторить экономический успех США. За ней будущее, и поэтому с ней надо дружить. но следует предотвратить замещение англичанами места экономического опекуна страны; тогда мировая война будет для России аналогом американской войны за независимость. Обе великие страны, избавившиеся от диктата Лондона, пройдут путь ускоренного экономического развития.
Вильсон был согласен со значительной частью рассуждений Френсиса. Он довольно быстро признал новое российское правительство и в мае 1917 г. согласился предоставить ему кредит в размере 100 млн. долл. преследуя две цели: помочь России и одновременно занять там влиятельные позиции. Понимая что неизбежное ослабление Германии повлечет за собой возвышение Британии и Франции, президент Вильсон начал думать о восточноевразийском противовесе и англо-французам, и японцам. В марте — ноябре 1917 г. президент США все более поддерживает идею укрепления связей с Россией. В своем послании, выражающем чувство дружбы американского народа к русскому народу, он предостерегает русских от веры в дружбу с немцами. Но у американцев было не так много рычагов воздействия на Россию. Посланный президентом в Россию бывший госсекретарь Э.Рут изложил свои соображения с американской прямотой и наивностью: «Чрезвычайно необходима посылка сюда максимально возможного числа документальных кинофильмов, демонстрирующих приготовления Америки к войне, строительство линкоров, марш войск, производство боеприпасов на заводах и прочее, убедительно свидетельствующее о том, что Америка не стоит сложа руки. Бедные парни здесь полагают, что кроме России никто на самом деле не воюет».
Рут (как и посол Френсис) пришел к заключению, что наиболее слабым местом России является ее система коммуникаций. Было решено совместно с англичанами, французами и итальянцами модернизировать транспортную систему России. В июне 1917 г. американская комиссия специалистов по железным дорогам прибыла во Владивосток. Следующая группа численностью до 200 специалистов намеревалась поехать в Россию в ноябре 1917 г. Однако было уже поздно. Начиная с лета 1917 г. любое правительство России, которое, , призывало к новым военным усилиям, рыло себе могилу. И Рут, объясняя, что, «если не будет военных действий, не последует займов», объективно ослабил позиции Временного правительства. Многие ответственные русские полагали, что американские союзники не понимают степени их усталости от войны. После одной из пламенных речей американцев министр Временного правительства обратился к русскому помощнику, сотрудничавшему с миссией Рута. попросив его «рассказать этим американцам, что мы устали от этой войны… мы изнемогаем от этой долгой и кровавой борьбы».
Вашингтон активизировал пропагандистские усилия в России. Руководителем идеологического наступления был назначен бывший редактор «Чикаго трибюн» Эдгар Сиссон, которому президент Вильсон поставил задачу потеснить западных союзников в России. Американцы создали целую цепь связей с Россией. Госдепартамент вел дела через посольство в Петрограде, военное министерство и министерство торговли усилили свои представительства. Правительство действовало также, опираясь на Комитет общественной информации, на комиссию Рута, миссию русских железных дорог Стивенса. Министерство финансов повысило свою активность в межсоюзнических финансовых организациях. Приобрел дипломатическую значимость американский Красный крест и его отделения в России. Даже Ассоциация молодых христиан придала своей деятельности межгосударственный характер.
Немцы интенсифицируют наступление
Немецкая штаб-квартира подрывных действий против России располагалась в Копенгагене. Оттуда германский посол Брокдорф-Ранцау в донесениях своему правительству призывал его содействовать созданию «широчайшего возможного хаоса в России», поддержать крайние элементы. Для того чтобы победить в войне, «мы должны сделать все возможное для интенсификации разногласий между умеренной и экстремистской партиями, потому что в высшей степени соответствует нашим интересам, чтобы последние возобладали, поскольку в этом случае крах будет тогда неизбежен и примет размеры, которые прервут само существование Российской империи… Мы должны сделать все возможное, чтобы ускорить процесс дезинтеграции в трехмесячный период, тогда наше военное вмешательство обеспечит крах Российской державы».
От Брокдорфа-Ранцау к канцлеру был послан бывший русский революционер, ставший германским бизнесменом А.Л.Парвус-Гельфанд с предложением переправить В.И.Ленина из Швейцарии в Россию. Ленин, будучи «более воинственной личностью», чем двое социалистов в правительстве Г.Е.Львова (Н.С.Чхеидзе и А.Ф.Керенский), «отодвинет их в сторону и будет готов к подписанию с немцами мира». «Насколько сильно Германия была заинтересована в приезде Ленина, показывает тот факт, что германское правительство сразу же приняло его условия (с одним малозначащим исключением); оно также согласилось с тем, чтобы его сопровождали проантантовские меньшевики, более многочисленные, чем большевистская группа, чтобы на большевиков не пало подозрение как на германских агентов». Разумеется, Ленин не был немецким агентом. В этот исторический период создалась такая ситуация, когда интересы вождей монархистской Германии и русских ультрареволюционеров совпали — на недолгое, но очень важное время. Правительство Германии хотело выдвинуть на политическую авансцену лидера, который сделал бы требование мира заглавным. Ленин же использовал этот интерес германской имперской элиты для дела русской революции как первой стадии мировой революции. Страдающей стороной стал народ России — объект интриги первых и грандиозного эсперимента вторых.
Раскол среди русской демократии
Конституционные демократы (кадеты), ответственные за внешнюю политику России первых месяцев существования Временного правительства, были убежденными западниками еще до создания своей партии на рубеже веков. Западные демократические установления, а не патриархальный урезанный парламентаризм Германии были идеалом кадетов. Они полагали, что вступление США в войну приведет к полному поражению Германии, после войны Россия осуществит демократические реформы, опираясь не на гогенцоллерн-габсбургское сословное представительство, а на просвещенный опыт англосаксов и французов. При таких перспективах какая-либо уступка пораженцам, сторонникам примирения с Германией казалась лидеру кадетов П.Н.Милюкову и его последователям национальной изменой.
Милюков в своих исторических книгах и ярких политических речах страстно утверждал, что «Россия есть тоже Европа», но уже на третий день февральской революции он признал, что она уникальна и неуправляема. С этих дней и до конца своей жизни Милюков убеждал своих читателей и слушателей в том, что «Россия — не совсем Европа». Разумеется, опасность «бесплодного метания между самоуверенным почвенничеством и рабской зависимостью от западных идей» грозит каждому исследователю, но столь быстрое отрезвление — случай уникальный. Едва встав на мостик государственного корабля, признанный интеллектуальный вождь П.Н. Милюков приходит к выводу о «крайней слабости всей государственной надстройки, при всем ее видимом могуществе, отсталости ее экономической основы — и, в результате, неорганичности и непрочности ее развития слабость социального расслоения русского общества». Так стоило ли метать такие громы против башни самодержавия и требовать «смены лошадей» на самой решающей исторической переправе?
Кадеты проиграли свою партию в самом начале. Было большой ошибкой слишком стремительно отбросить предшествующий режим и положиться (чтобы гарантировать необратимость перемен) на социалистов, гораздо менее ответственных за судьбы страны. Уже через несколько дней после февральского переворота Кадеты поняли, что исчезновение царского бюрократического аппарата и деморализация армии лишают новое правительство двух главных рычагов, способных обеспечить жизненно важную преемственность.
Что же говорить о социалистических борцах за «войну до победного конца»? Они отождествляли свои представления с социальными устремлениями русского народа, и это лишало почвы политику западного блока. Русскому народу было трудно доказать, что «реакционные» Центральные Державы принципиально отличаются от «прогрессивного» Запада. А.Ф.Керенский и его соратники опирались на химеры, когда верили, что можно отправлять солдат на смерть, одновременно призывая и врагов и союзников, и Берлин, и Париж — Лондон к социальному обновлению, необычному альтруизму и многому другому, никому, кроме социалистов, не очевидному.
Милюков под угрозой социалистов включил в официальное заявление Временного правительства двусмысленно звучавшее обращение ко всем державам использовать все возможности для достижения мира. Социалисты увидели в действиях лидера кадетов измену, созванная ими массовая демонстрация политически убила последнего подлинного западника в правительстве России.
Это была непосредственная причина гибели российского либерализма. Для объяснения краха либерализма в России в более широком плане приведем мнение сочувствующего кадетам англичанина Р.Чаркеса: «Российский либерализм, ассоциируемый с именем Милюкова, который стоял за полную парламентскую демократию в империи, где более трех четвертей населения были неграмотны и жили на протяжении столетий в условиях ничем не сдерживаемого абсолютизма, был обречен на неминуемое поражение».
Сейчас ясно, что Временное правительство было обязано заключить перемирие с Центральными державами не позже чем весной 1917 г., Как это ни парадоксально, союз с Западом можно было спасти, только отступая от этого союза в начале апреля 1917 г. (когда вступление США в войну практически лишило Германию шансов на победу). Возможно, Петроград смог бы «купить» согласие Запада тем, что обязал бы немцев не выводить войска с Востока. Тогда в правительстве России еще оставались лидеры, настроенные прозападно. Живая артерия между Россией и Западом не была бы перерезана.
Возможно, Милюкова и прочих западников мог спасти отказ от активных операций на фронте. Они не понимали, что лишенная национальных целей война превращается в бойню, что деморализует самый важный социальный слой общества — 17 млн. военных. К сожалению, сторонники союза России с Западом буквально встали на путь самоубийства, решив, что русская армия согласится одновременно признать фальшь части прежних идеалов и сохранит желание умирать за вторую их часть.
Окончательным поражением западников в России было принятие после мая 1917 г. новым Временным правительством формулы «Мир без аннексий и контрибуций на основе национального самоопределения». Приняв этот лозунг и в то же время обещая наступление на фронте, группа Керенского обрекла себя, а вместе с собою и дело Запада на Востоке.
Фактически Временное правительство потеряло последний шанс уже в июле 1917 г., когда, провозгласив своими целями «демократический мир» и «демократизированную армию», оно бросило эту армию в последнее совместное с Западом наступление. По их мысли новая революционная армия должна была обрести новый дух и победить косного реакционного врага. как когда-то французские революционные войска разбили регулярную австро-прусскую армию. Но в жесткой русской реальности «революционная военная доблесть» стала мало привлекательным понятием, и Временное правительство зря искало Бонапарта. Довольно талантливый адвокат Керенский был менее всех военным вождем, что время так жестоко и убедительно доказало.
Cитуация в Германии требовала мирного урегулирования — истощенные немцы искали возможности выйти из войны на одном из двух своих гигантских фронтов. Но доморощенные русские социалисты, потеряв всякую ориентацию во внутренней обстановке, бросили русские дивизии в наступление, под пулеметы более организованной социальной силы.
Отражая внутреннюю природу русского сознания, Керенский даже через 10 лет в мемуарах утверждал, что «возобновление активных операций русской армии спустя два месяца после охватившего ее паралича было продиктовано как абсолютная необходимость внутренним развитием событий в России». Керенский (как и М.С.Горбачев спустя 70 лет) так и не смог разобраться в потоке событий, сокрушивших его, и у него не хватило внутренней честности признать историческую вину. Не общая ли это русская болезнь?
Керенский, говоря в мемуарах о «национальном самосознании» русского народа, которое якобы предало себя накануне финального боя, находится в плену собственных представлений. Разумеется, Запад поступал неразумно торопя и Милюкова, и Керенского. Посол Франции Палеолог проиграл главную битву своей жизни — не сориентировавшись в русской ситуации весны-лета 1917 г., он продолжая со слепым упорством толкать шаткое русское правительство в бой. Впрочем, поведение западных дипломатов можно объяснить: Людендорф готовил наступление на Западе, и все средства казались им хороши, лишь бы русские отвлекали максимум дивизий противника. Лишь через 40 с лишним лет Дж. Кеннан признал, что западные дипломаты и политики не смогли подняться над повседневностью, увидеть опасное для Запада состояние своего несчастливого союзника.
Конечно, можно объяснить и позицию Керенского: он и его сторонники чувствовали себя русскими западниками, патриотами. Тяготы настоящего они оправдывали благоприятными возможностями будущего, которое они видели в союзе с демократическим и прогрессивным Западом. Нет сомнения, что свой разваливающий Россию курс они считали соответствующим глубинным русским устремлениям. Не сумев связать внутренние факторы с внешними, нужды раненой России с перспективами сложного выхода из Антанты, эти последние западники (очень специфические) предоставили историческую арену политическим силам, которые можно назвать антипатриотическими во всем, кроме главного: они остановили поток русской крови на Восточном фронте. Тем самым они выразили сострадание к русскому человеку, в то время как западники призывали его отдать жизнь за цели, ценность которых для себя он так и не увидел. Генерал Драгомилов справедливо оценил исторический момент: «Преобладающим в армии является стремление к миру. Любой, кто пообещает мир, получит в свои руки армию».
Агония правительства Керенского
Россия теряла единую волю, организацию и способность действовать. По сути началась самая трагическая для России в ХХ в. эпоха — распад, гражданская война, внутреннее ослабление, потеря внешнего влияния.
Глава британской военной миссии генерал А.У.Нокс 24 августа 1917 г. сообщил своему кабинету, что главнокомандующий русскими войсками генерал Л.Г.Корнилов пытается выяснить, какую позицию займет Запад в надвигающемся внутреннем русском конфликте. Корнилов считал Керенского недостаточно сильной личностью и стремился ввести военное управление для сохранения русской армии и государственности.
Согласно оценке генерала Нокса, основная масса русских войск уже не хотела сражаться; промышленность была расстроена, рабочий класс требовал уступок со стороны работодателей и правительства. Британское правительство пришло к выводу, что русский экономический организм перестал быть привлекательным для Запада. Начиная с августа 1914 г. Британия пыталась заменить в России Германию в качестве экономического партнера, поставщика технических специалистов и кредитов. В августе 1917 г. Лондон как бы расписался в своей неудаче — британские промышленники стали закрывать свои предприятия в России и покидать страну, оказавшуюся неуправляемой.
Американское правительство дольше других западных правительств надеялось на выход России из кризиса. Оно помогало Временному правительству в любых его составах. В Вашингтоне так и не поняли того, что время «борьбы до победного конца» в России иссякает. За годы войны американский экспорт в Россию значительно вырос: в 1917 г. американцы только в европейскую часть России ввезли товаров на 400 млн. долл. (25 млн. в 1913 г.); ввозились не только военные материалы, но и промышленное и сельскохозяйственное оборудование, автомобили, локомотивы, хлопок.
Керенский 11 октября 1917 г. выступил с последним призывом к Западу поддержать его правительство до начала работы Учредительного собрания: «Волны анархии сотрясают страну, давление внешнего врага нарастает, контрреволюционные элементы поднимают голову, надеясь на то, что продолжительный правительственный кризис, совмещенный с усталостью, охватившей всю нацию, позволит убить свободу русского народа». Керенский все более ожесточался по отношению к Западу. Он уже не мог разубедить людей в том, что союзники повернулись к России спиной и готовы заключить мир за счет России. Пытаясь рассеять опасения премьера, семь месяцев работавшего в состоянии стресса, Дж. Бьюкенен заявил, что союзники «никогда не покинут Россию, если она не отречется от себя сама».
Осенью 1917 г. наступил окончательный крах великой русской армии. Накануне Февральской революции число мобилизованных достигло 17 млн. Из них 2 млн. человек были взяты в плен, более 2 млн. погибли на поле брани или от болезней, и к концу 1917 г. численность русской армии составила 12 млн. человек. И все же это была самая крупная армия мира, но ее распад уже нельзя было остановить. Произошла национальная катастрофа. На протяжении 1917 г. все основные выдвинувшиеся на авансцену русской истории партии — от буржуазных до социалистических — своими действиями углубляли эту катастрофу. Упорядоченность и дисциплина покинули государственные учреждения. Огромная страна вступила в фазу внутреннего горения. Для Запада этот процесс был опасен в двух отношениях: Россия могла, с одной стороны, высвободить дивизии немцев для Западного фронта, а с другой — привлечь к себе класс угнетенных и дестабилизировать западную политическую систему.
Поражение правительства Керенского, последнего русского правительства, верившего в союз России с Западом, означало наступление новой эпохи как для России, так и для Запада. Двойное давление — германского пресса и социального недовольства — сокрушило государство Петра, основной идеей которого было введение России в Европу. Та Россия, которая видела себя частью европейского мира, частью цивилизации Запада, погрузилась в историческое небытие. Главная трагедия русской истории заключается в том, что двухсотлетняя вестернизация, не завершившаяся столь радикальным результатом, как изменение национальной психологической парадигмы, внесла смятение в русские души, расколола народ, подвергла сомнению старые ценности, но не утвердила новые. Вожди и верхний слой действовали со всей решимостью (хотя и не всегда талантливо), однако, реализуя свою волю к модернизации национальной жизни, они действовали как автократы и этим парализовали волю огромного большинства народа, и без того неотчетливо проявляемую. Возникло решающее противоречие: стремление догнать требовало дисциплины и мобилизации, а дисциплина и мобилизация гасили творческую энергию, раскрепощение которой и было главной родовой чертой догоняемого Запада. Заколдованный круг российской истории возник уже при главном вестернизаторе — Петре I и с тех пор неизменно воспроизводился при всех царях и режимах.
В русской истории периодически прослеживается одна явственная черта — готовность предоставить себя воле событий в час рокового выбора. Так было в 1606 г., так было в 1917, в 1991 гг. Министры обсуждали и принимали законы, не понимая главного, — нет уже государственной машины, способной осуществить эти законы (подобное имело место и в 1917, и в 1991 гг.).
«Ни к одной из наций, — писал У.Черчилль, — судьба не была так неблагосклонна, как к России. Ее корабль пошел ко дну уже видя перед собой порт. Она вынесла шторм, когда на чашу весов было брошено все. Все жертвы были принесены, все усилия предприняты. Отчаяние и измена предательски захватили командный мостик в тот самый момент, когда дело уже было сделано. Долгие отступления окончились: недостаток вооружения прекратился; оружие двинулось на фронт… С победой в руках она (Россия) рухнула на землю, съеденная заживо, как Герод давних времен, червями».
Окончился петровский период русской истории.
«Хотя прозападная политика проводилась более двух веков, — пишет А.Тойнби, — она привела Россию Петра Великого к полному краху. Одно из объяснений подобного развития событий видится в том, что процесс вестернизации не затронул всех сторон жизни России и был жестко ограничен определенными рамками. Собственно, Запад так и не оказал влияния на жизнь и культуру России… Мощные традиционные культурные пласты оказывали сопротивление процессам вестернизации. Катастрофа 1914 — 1918 гг., сделавшая очевидной и общепризнанной промышленную и социальную отсталость России, способствовала приходу к власти большевиков, определив в некоторой степени и их программу… Радикальные формы политической оппозиции, выработанные на Западе, проникли в русскую жизнь столь глубоко, что борьба за политические свободы в России вполне может считаться движением западного происхождения. Революция была антизападной в том смысле, что Запад в определенной мере отождествлялся с капитализмом».
Многие (скажем, Г.П. Федотов) обвиняли не «каприз властителей, а новое национальное задание: создание империи на скудном экономическом базисе. Только крайним и всеобщим напряжением, железной дисциплиной, страшными жертвами могло существовать это нищее, варварское, бесконечно разрастающееся государство».
Лучшие сыны России отдавали все свои силы, чтобы Отечество вошло в авангард мирового развития, чтобы из объекта исторического процесса Россия стала его субъектом. Но «Россия была первой, наиболее драматической и наиболее крупной жертвой революции вестернизации, она осуществила самый протяженный по времени эксперимент строительства государства в условиях отсталости и одновременной близости к Западу. Ее судьба определялась не динамикой внутренних улучшений…, а плохо налаженным взаимодействием внешнего влияния и реальностей внутренней жизни, при котором первое всегда владело инициативой. И никогда не желавшей признавать своей культурной зависимости элите не хватило честного понимания трагических условий своей страны».
Потерпев серию военных поражений в 1917 г., Россия вышла из союза с Западом. Военные поражения, падение престижа правящего слоя, крушение веры в прогресс при наличной политико-экономической структуре явились результатом деморализации, безразличия большинства, резкого ожесточения воинствующего меньшинства. Планам сближения России с Западом не суждено было сбыться. Прежние союзники, опасаясь победы Германии, предприняли интервенцию, усугубившую братоубийственную борьбу русских. В результате тяга к сближению с Западом, существовавшая на протяжении двух предшествующих столетий, иссякла. Вперед в России вышли носители иных представлений о характере прогресса российского общества и об отношении России к западной цивилизации. В результате наш век прошел под знаком внутриевропейского противостояния, фактически европейской гражданской войны шедшей с 1914 г. с ее долговременным эпилогом в виде холодной войны, завершившейся на наших глазах лишь после 1991 г.
Большевики и Запад
Часть русской интеллигенции, тесно контактировавшей с Западом и при этом сохранившей свои социальные идеалы, была гиперкритичной по отношению к общественному строю, культивируемому Западом. Эти противники капитализма, антизападные западники сыграли колоссальную роль в истории России после 1917 г. Российские теоретики коммунизма изучали Запад и спешили приложить его «передовой» опыт к России. Именно в западном идейном наследии они нашли теоретический компас — социальные теоретики от Дж.Локка и Т.Гоббса, социалисты-утописты от Р.Бэкона и Т.Кампанеллы. Отвергая позитивные западные теории, уникальность западного опыта, они обратились к критикам западного общественного опыта, нисколько не сомневаясь в приложимости их сугубо западных идей.
Русские автохтоны (народники) передали знамя революции этим антизападникам, которые откровенно заявляли, что стремятся овладеть государственной властью именно для реализации западных идей на незападной почве.
Большевики — антизападные западники — никогда не говорили, что стремятся ввести свою страну в лоно Запада. Это убило бы благородный пафос их идей. Чтобы избежать обвинений в западничестве, русские революционеры выступали яростными критиками Запада, заимствуя аргументы у западных обличителей собственных порядков (в них на Западе никогда не было недостатка) и, обыгрывая тему противоборства ума и сердца, черствого умного Запада и наивной, но доброй России. Вариациям на эту тему в русской политологии и литературе несть числа. Русской интеллигенции и русским революционерам был объективно нужен мотив моральной чистоты и морального превосходства. Без этого мотива русские просвещенные люди выглядели бы примитивными имитаторами. Русским было просто необходимо претендовать на вселенский синтез ума и сердца и универсальность своих взглядов. Это придавало силы, позволяло сохранять самоуважение и, более того, вело к интеллектуальной гордыне, примеров которой в русской политике и культуре ХХ в. великое множество.
Претензии на истину, на глобальный синтез, на вселенскость и, конечно, на будущее были характерны для почти всех без исключения русских мыслителей, хотя они жили в стране, половина населения которой не умела читать, не имела гарантий от прихотей природы. Этот революционный русский подход к проблеме сближения с Западом принципиально не отличался от порыва гандистов, кемалистов, сторонников Сун Ятсена (им тоже, по их словам, принадлежало будущее) и прочих пророков незападного мира. Различие заключалось в следующем: 1) Россия уже имела квазизападную систему как наследие романовского западничества; 2) российские интеллектуалы не сомневались в судьбе России, уповая на ее размеры и жертвенность населения, что имело и позитивную и негативную стороны.
Когда стало ясно, что муки эпохальных трансформаций, произведенных со времен Петра Великого, все же не обеспечили России места в западном мире рациональной эффективности, к власти пришла относительно небольшая партия, словесно обличавшая как ад капиталистический мир Запада. Большевиков обвиняли в обрыве петровской традиции, в том, что они повернули Россию к пригожей Европе «азиатской рожей», а на деле к власти пришла партия ультразападного приобщения (большевики и не скрывали, что ждут экспертизы и управления от социал-демократии феноменально эффективной Германии).
Ночью 7 ноября 1917 г. большевикам совместно с левыми эсерами для привлечения на свою сторону политически активных масс большевикам оказалось достаточно двух лозунгов: «Мира — народам» и «Земли — крестьянам». Они образовали правительство, которое возглавил В.И.Ленин и в котором комиссаром иностранных дел был Л.Д.Троцкий. Философ Ф. Степун несколько позже напишет о Ленине: «Несмотря на весь свой интернационализм, он гораздо энергичнее вписывается в духовный пейзаж исторической России, чем многие, хорошо понимавшие реальные нужды России общественно-политические деятели. В душе этого вульгарного материалиста и злостного безбожника жило что-то древнерусское, что не только от Стеньки Разина, но, быть может, от протопопа Аввакума». Он видел причину происходящего в «ускоренных ритмах интеллитентских чаяний по отношению к медленным ритмам громадной страны Начиная с Герцена из сознания русской интеллигенции не исчезает мысль, что мы обгоним Европу, потому что мы отсталая страна». Г.П. Федотов воспринял случившееся как «бег наперегонки освобождающегося пафоса европеизации и всеразрушительного московского бунта». Чех Масарик видит корень в том, что «образованный русский, отказавшись от своей детской веры, тут же воспринимает другую веру: он верит в Фейербаха, в Фогта, в Дарвина, в материализм и атеизм Во всем ощущается недостаток критицизма».
Философ С. Франк: «Россия никогда не видала ни ренессанса, ни реформации, ни даже рационализма и просветительства в том глубоком и спонтанном смысле, какой носили эти движения на Западе; в России не было и господства либерально-буожуазной демократии, завершением которой и вместе с тем протестом против которой является социализм. Но и Россия не осталась чужда тому духовному процессу, который образует содержание новой истории; только в ней до последнего момента он действовал слабее, затрагивая лишь более поверхностные слои ее бытия, и оставил в ней нерастраченный запас свежих духовных сил. Но именно потому, что в России все же был заброшен фермент того процесса брожения, что вместе с тем русский духовный организм не приобрел того иммунитета, который выработался на Западе за долгие века болезненного его переживания, последний кризис, к которому он приводит, должен был со страшной силой и с исключительной показательностью развиться именно в России».
Запад с самого начала не питал иллюзий относительно большевизма. Мнение М.Палеолога о Ленине было определенным: «Утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный чувству справедливости и жалости, коварный, безумно гордый, Ленин отдает на службу своим мессианским мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и умение повелевать». Бьюкенен писал своему лондонскому начальству, характеризуя основные политические силы России, что «для большевика не существует ни родины, ни патриотизма, и Россия является лишь пешкой в той игре, которую играет Ленин. Для осуществления его мечты о мировой революции война, которую Россия ведет против Германии, должна превратиться в гражданскую войну внутри страны; такова конечная цель его политики».
Однако многие политики в Париже, Лондоне и Вашингтоне считали, что дипломаты после многолетнего пребывания в тени русского престола потеряли объективность и не могут адекватно оценивать новые события и явления. Первым своего посла отозвал Париж.
Большевики удержали власть в России только потому, что нашли нужную патетическую ноту: они объявили Красную Россию прибежищем всех униженных и оскорбленных в мире, всех жертв капиталистической эксплуатации. И не следует заужать горизонт. В.Кантор задает вопрос: «Вина ли в этом одних большевиков? Скорее всего, они были на острие определенного общественного течения, выраставшего на чувстве вины перед народом у вырвавшейся из государственных структур, но еще пребывающей в плену общинных иллюзий интеллигенции». Это обращение к антизападному фактору, опора на социальную солидарность позволили быстро и достаточно эффективно воссоздать российскую армию, восстановить российские границы (кроме Польши, Финляндии, Прибалтики и Cеверной Буковины) Россию — на этот раз как центр противодействия насильственной западной модернизации. Это не означало, что Россия вообще отказывалась от модернизации, но она демонстративно отвергала вестернизацию, т.е. модернизацию на западных условиях. Советская Россия решила модернизироваться на основе собственной централизации, собственного государственного контроля с привлечением ограниченного числа западных (и подконтрольных) специалистов. Перекрывая границы с Западом, Советская Россия на виду у всего мира приступила к невиданному — ускоренному индустриальному росту на основе мобилизации собственных сил.
Первым делом большевики дали народу абсолютно новую идеологию модернизации. Теперь уже не Запад пробуждал к жизни сопредельные континенты, а некие всемирные производительные силы. Теоретически это давало незападным режимам возможность встать в один ряд с лидерами мирового прогресса, если они смогут подчинить себе мировые законы социально-экономического развития. Действительно новыми были следующие особенности. Во-первых, большевики отошли от оборонительной тактики царской России,, заняв наступательную (по всем внешним признакам) позицию в отношении Запада. Во-вторых, великая держава призвала к союзу всех жертв Запада и пролетариев собственно Запада.
Лишь разбитые идеалы, жесткая встряска страны в ходе Первой мировой войны позволили подойти к коммунистической рекультуризации, как, к чему-то, не противоречащему здравому смыслу. Анархизм населения можно было повернуть к созидательному коллективизму только на фоне трагедии 1914 — 1917 гг. В марте 1918 г., на низшей точке существования России за 500 лет, Ленин говорил только об одном -о дисциплине и самодисциплине. У него не было иллюзий: «То, что происходит автоматически в политически свободной стране, в России должно быть реализовано сознательно и систематически посредством организации».
Известный философ В.В.Налимов так охарактеризовал сущность большевизма: «К революции русская интеллигенция готовилась давно. Долго и много спорили о путях ее развития. Спорили, но были едины в одном — верили в успех, в святость задуманного. Верили в народ — в его творческую силу, его безгрешность. Готовы были преклоняться перед ним. Но романтические чаяния не оправдались. В конечном счете только большевики смогли обуздать обезумевшую жестокость. Все остальные партии оказались беспомощными — их позиция была слишком интеллигентной. Не выдержал испытания и традиционный анархизм. Беспомощной оказалась Церковь — а ведь как много говорили о Святой Руси. Центральной проблемой оказался дефицит доброты, терпимости, порядочности». С этой оценкой большевиков можно согласиться, но не забывая при этом, что именно большевики способствовали возникновению хаоса, стимулировав приказ 1 по армии (о выборности командного состава), обещая большинству — крестьянам немедленный раздел земли и т. п.
Эта новая постановка вопроса, в частности, давала, российским реформаторам средство мобилизации огромных российских масс для индустриализации, для броска вдогонку индустриальному миру. По сути это было продолжение дела Петра I, но по форме большевики действовали противоположным образом. Даже столицу перенесли из западнического Петрограда в гораздо «менее западную» Москву, и одели косоворотки.
И.А. Ильин причиной разложения фронта и большевистской революции считал недостаток в российском обществе личностного начала, вызвавший «разложение фронта и большевистскую революцию со всеми ее последствиями Это не значит, что личная духовность совсем отсутствовала в России. Но в массах она была неукреплена, не воспитана и не организована, а в смысле государственного разумения и навыка совершенно слаба Русскому человеку предстоит сделаться из «особи» — личностью, из соблазняемого «шатуна» — характером, из «тяглеца» и «бунтовщика» — свободным и лояльным гражданином. Тогда Россия окончательно превратится из песчаного вихря — в художественное здание несокрушимой прочности». Но песчаный вихрь, песок русского мира мог превратиться и в железобетон, если добавить в него цемент идеологии и стальную арматуру жесткой организации.
В русском коммунизме были два элемента — заимствованный западный и свой, отечественный. А. Тойнби полагал, что «коммуизм есть оружие западного происхождения. Не изобрети его в XIX в. Карл Маркс и Фридрих Энгельс, два человека с Запада, воспитанные в рейнской провинции и проведшие большую часть жизни в Лондоне и Манчестере, коммунизм никогда не стал бы официальной российской идеологией. В российской традиции не существовало даже предпосылок к тому, чтобы там могли изобрести коммунизм самостоятельно; и совершенно очевидно, что русским и голову не пришло бы ничего подобного, не появись он на Западе, готовый к употреблению». Ему вторит русский философ И.А. Ильин: «Советский коммунизм имеет европейское происхождениеОн готовился в Европе сто лет в качестве социальной реакции на мировой капитализм; он был задуман европейскими социалистами и атеистами и осуществлен международным сообществом людей»
Другие наблюдатели видели ось большевизма в исконно русском. Ф. Степун размышляет: «Большевизм совсем не большевики, но нечто гораздо более сложное и прежде всего гораздо более свое, чем они. Было ясно, что большевизм — это географическая бескрайность и психологическая безмерность России. Это русские «мозги набекрень» и «исповедь горячего сердца вверх пятаками»; это исконно русское «ничего не хочу и ничего не желаю», это дикое «улюлюкание» наших борзятников, но и культурный нигилизм Толстого во имя последней правды и смрадное богоискательство героев Достоевского. Было ясно, что большевизм — одна из глубочайших стихий русской души стихии русского безудержа». Американец Р. Пайпс безоговорочно отстаивает ту мысль, что тоталитаризм неизменно существовал в России при царях не в меньшей степени, чем при комиссарах.
Ленин и Запад
Пролетарский интернационализм стал новой верой страны, и он странным образом сочетал в себе и антиинтеллектуализм, и ксенофобию. Ленин достаточно ясно понимал необходимость теоретического обоснования взаимоотношений России и Запада, осмысления сталкивающихся культурных тенденций. Лишь в тотальной организации Ленин видел путь для России к успеху в социально-культурном соперничестве. Но еще никогда в истории не было случая успешного противодействия Западу, даже в условиях тотальной централизации и планомерной рекультуризации общества. Революционный антимодернизм следовало повернуть в русло планомерного освоения действительности из многоликого разноплеменного населения России, с ее недавним феодальным прошлым, — сформировать общество организованных и дисциплинированных производителей.
Надо признать, что Ленин, яростный борец за модернизацию своей страны, непримиримый враг капиталистического Запада, был прежде всего русским патриотом, поглощенным крайними идеями, увидевшим для своей страны выход (и перспективу развития) в социальном восстании на антизападной основе.
В русское государственное искусство и русскую социальную мысль Ленин нес идею объединения всех антизападных сил с целью «модернизации без колонизации». Ленин, восхищался западной эффективностью и достижениями, но стремился их повторить на основе независимости от Запада. Примитивные эпигоны и слабые последователи Ленина во второй половине ХХ в. довели идею до абсурда, но в горниле мировой войны, мирового кризиса, ужасов внутризападного конфликта идеи Ленина разделяли далеко не маргиналы, а мощные идейные силы как вне Запада, так и на самом Западе.
Вождь глобального противостояния жертв Запада самому Западу не добился желаемого, но социальный антизападный взрыв стал величайшим за 1000 лет социальным восстанием против Запада. В сущности, большевики, пообещали создать такой строй и такое государство, которое превосходило бы западные. Множество чиновников, военных и интеллигентов так или иначе поверили этим обещаниям, питавшим национальную гордость, смягчавшим боль поражения, нейтрализовавшим комплекс неполноценности. Большевики утверждали, что возможно обойти Запад, и это привлекательно достаточно многим — такова природа человека.
Ленин создал наиболее авторитетный проект обгона Запада, он был самым убедительным антизападным западником. Не смущаясь наличными обстоятельствами, он талантливо убеждал в возможности исторически обойти лидеров мирового развития. Его теории о союзе страдающего от Запада пролетариата и населения колониальных стран способствовали созданию первой антизападной коалиции на основе коммунистического интернационала. Впервые не Запад, а социалистическая Россия была представлена миру как этого мира будущее. Нет сомнения, что в России Ленин победил во многом благодаря этому подходу к будущему — и лестному, и завораживающему.
Ленинизм — первая в мире попытка создать цельную систему взглядов, направленных на то, чтобы материально достичь Запад, а морально превзойти его (начиная исторический рывок с очень низкой стартовой отметки). Эту идеологию эта должны были понять миллионы, ее упростительство предполагалось изначально.
Великой трагедией для народа России было то, что русские марксисты навязывали ему жесточайшую дисциплину, а не стимулировали естественное для Запада стремление к дисциплине. Очевиден вывод, что проблема рекультуризации — самая сложная в мировом параллельном марше народов. Изменение привычек, обычаев, традиций, веры, обрядов, системы жизненных предпочтений вызывает боль и естественное сопротивление. Но энтузиазм и страх не могут заменить внутреннюю психологическую предрасположенность к культурному освоению окружающего мира. При этом фактор времени действует только частично, а параллельно действует сопротивление (в России это сопротивление через семь десятилетий привело к изгнанию идеологии исторического прыжка.)
Ленин, вокруг имени и роли которого сегодня ведется столько споров, был патриотом. возмущенным российской отсталостью и осуществлявшим российскую национальную рекультуризацию посредством насилия. Ленинская насильственная модернизация — это и надежда, и трагедия России. Не желать ее мог только не патриот, не видеть ее цены — только догматик (у Ленина вызывало презрение любование мещанским бытом отсталого народа). Ленин был восприимчивым к «правильным» переменам, но его практическая недооценка культурного аспекта (в пользу социального) стоила русскому марксизму живительной укорененности в народе.
Безусловно, Ленин был западником, все его «нормы этики»- сугубо западные. Он вызвал массовую веру в возможность обойти западный мир и сблизиться с ним, достигнув хотя бы примерного равенства. Для вождя большевиков Запад всегда был моделью, германская социал-демократическая мысль — последним словом социальной науки. (Это его качество было особенно заметно это его качество в последние месяцы жизни, когда он словно терял веру в бросок России и видел всеобщего исправителя мирового неравенства лишь в западном пролетариате).
Первое ленинское поколение большевиков обладало рядом западных свойств — огромной волей, способностью к организации, безусловной реалистичностью, понимали творимое, реально оценивали качества населения, втягиваемого в гигантскую стройку нового мира. Внутренняя деградация, насилие термидора (убиение своих) будут позже, а пока, неожиданно для Запада, на его восточных границах Россия бросила самый серьезный вызов западному всевластию. Русифицированная форма марксизма стала идеологией класса, соревнующегося с Западом, сознательно воспринимающего все западные достижения, сознательно ломающего свой психоэмоциональный стереотип, чтобы не быть закабаленным, как весь прочий мир.
Идеология оказалась сильным инструментом, но она конструировала нереальный мир, искажала реальность, создавала фальшивую картину. Это и была плата за первоначальную эффективность. Стремиться к конкретному, добиваться успехов и при этом нарисовать в сознании миллионов искаженный мир — это было опасно для самого учения, что с полной очевидностью показал крах коммунистического учения в России в 1991 г., когда практически ни один из 20 млн. членов КПСС не подал голос в защиту «единственно верного учения». Такова была плата за искажение реальности, за неправедное насилие.
Первые действия большевистских вождей России
Когда Л.Д.Троцкий говорил, что его задачей является «выпустить революционные прокламации народам мира и закрыть лавку», он почти не преувеличивал. Ленин и Троцкий поставили перед собой две практических задачи — создание революционного государства в России и распространение революционного движения в мире по недипломатическим каналам.
Большевики ожидали, что переход к новому политико-экономическому строю достаточно скоро даст благоприятные экономические результаты, рывок экономического развития, но в то же время они понимали, что скоростная индустриализация не может быть осуществлена лишь силами России. Большевики полагались на революционный взрыв в Германии — гиганта европейской экономики; тогда социалистическая Германия поможет социалистической России. (Как и всякая надуманная схема, данная тоже прошла весь путь от экзальтированного ожидания зафиксированного в июльской программе РКП (б) 1917 г., до мрачного разочарования.)
Важно особо подчеркнуть следующий факт: после ноября 1917 г. государственный аппарат в России несравнимо более плотно контролировал связи с другими государствами; в частности, внешняя торговля осуществлялась лишь под государственным наблюдением. Количество западных фирм, работавших в России, резко сократилось.
Большевики сместили все понятия в системе отношений России с Западом. Текущее состояние дел в Европе они считали временным, ожидая социального взрыва. Строго говоря, марксизм между Марксом и Лениным оценивал международную дипломатию как пустое занятие накануне Судного дня пролетарской революции. Россия должна идти вперед, ведомая самой передовой теоретической мыслью германской социал-демократии. Следует лишь дождаться социального переворота в Германии. Для Ленина германская революция была «неизмеримо важнее нашей», и ради нее можно пожертвовать национальными интересами государства, главой правительства которого он являлся. По его мнению. Россия была лишь передовым отрядом мирового революционного пролетариата, существующим сепаратно «лишь ограниченный, возможно очень короткий период… Нашим спасением от возникших трудностей является революция во всей Европе». Но случилось так, что западные коммунистические партии стали не авангардом, а арьергардом русского коммунизма.
Теоретически большевики не беспокоились и о границах государства. полагая, что это «временное наследие прошлого». Член французской военной миссии Антонелли разъяснял Западу, что для большевиков «не важно, например, отдана ли Литва или нет Германии. Что действительно важно, так это то, будет ли литовский пролетариат участвовать в борьбе против литовского капитализма». Ленин «не тот социалист, который не пожертвует своим отечеством ради триумфа социальной революции». Едва ли нужно доказывать, что строить будущее своей страны на таком основании было опрометчиво, недальновидно. Соратники из России и Германии могли обниматься в Циммервальде, но нельзя было утверждать, что германские социал-демократы займут позицию «поражения своей страны».
Не стоит упрекать Ленина в отсутствии кругозора и реализма. Уже через два года, убедившись, что страны Центральной и Западной Европы не пойдут по пути рискованного социального эксперимента, Ленин изменил и политику России, встав на путь экономического подъема собственной страны. Этот человек удивительным образом сочетал фанатическую веру в социалистическое учение с реализмом в конкретной политике.
Большевики на самой ранней стадии поняли, что при всем желании они не могут расстаться с царистским прошлым. Россия живет в исторических обстоятельствах, складывавшихся столетиями, и вокруг революционного Петрограда — не политический вакуум, а огромная держава с колоссальной инерцией. Ленин и его соратники очень скоро столкнулись с проблемой национального выживания, имевшей лишь косвенное отношение к марксистской догме. Многовековую направленность развития России не мог изменить ни один декрет. Стало ясно, что никакая нация, даже в революционной фазе своего развития, не может порвать связи с прошлым, игнорировать мудрость государственных деятелей прошлого, груз исторических реалий.
Октябрьская революция, по мнению Дж. Кеннана, «оживила традиционное русское чувство идеологической исключительности, дала новую опору государствам и их представителям, дала новое основание для дипломатической методологии, основанной на наиболее глубоком чувстве взаимного антагонизма». Новые вожди России ставили перед собой универсальные цели, обстоятельства заставили их безотлагательно действовать в национальных рамках — в Брест-Литовске им пришлось решать не интернациональные задачи, а национальные.
Фон Берген, ответственный в германском министерстве иностранных дел за революционную подрывную деятельность, 1 декабря 1917 г. представил Вильгельму II общую оценку германской политики на востоке: «Россия предстала перед нами как слабейшее звено в противостоящей неприятельской цепи; задачей стало постепенное ослабление ее и, по возможности, ее отрыв. Это и было целью разрушительной работы, осуществленной нами за линией фронта в России. где акцент был сделан на поощрение сепаратистских тенденций и поддержку большевиков». Но немцы понимали, что даже революционной России будет трудно отказаться перед всем миром от союза с Антантой. Поэтому, не доверяя грубой силе, а они решились на переговоры в Брест-Литовске.
Номинально немцы выдвинули на переговорах лозунг «Мир без аннексий», но, как признал в своих поздних (1948) мемуарах глава германской делегации Р. фон Кюльман, «использование права на национальное самоопределение должно было подорвать всякий смысл пункта о мире без аннексий… Мой план заключался в том, чтобы вовлечь Троцкого в чисто академическую дискуссию относительно права на национальное самоопределение и возможности применения этого права на практике, чтобы получить посредством применения этого права все территориальные уступки, которые были нам абсолютно необходимы». Пункт об отказе от аннексий несомненно воодушевлял большевиков. Но, по воспоминаниям генерала Гофмана, представлявшего военную элиту Германии на переговорах в Брест-Литовске, стоило немцам зачитать свои условия, как «Иоффе замер, пораженный открывшимся, затем он взорвался от возмущения. Каменев был в ярости, а Покровский, весь в слезах, спрашивал: «Как вы можете говорить о мире, отторгая от России 18 губерний? От большевиков, пишет немецкий историк Ф.Фишер, требовали «признать в качестве выражения народной воли искусственные жесты, произведенные в Польше, Литве, Курляндии и части Эстонии и Ливонии. К примеру, ливонские и эстонские рыцари 30 декабря 1917 и 27 января 1918 г. объявили под давлением германской армии о своем отделении от России».
Верховное немецкое командование ставило вопрос более жестко. Его представитель генерал П. фон Бартенверфер еще 25 октября 1917 г. особо подчеркивал значение Украины, где добывали до 70 % угля и руды, производили треть сельскохозяйственной продукции России. Потеря именно этого региона была бы решающим ударом по России. Генерал Э.Людендорф 27 декабря 1917 г. потребовал подписания сепаратного договора с Украиной немедленно по прибытии любой украинской делегации. Таковая в составе двух неизвестных молодых людей, претендовавших на представительство Украины, явилась в Брест-Литовск 1 января 1918 г. 9 февраля немцы подписали с ними сепаратный мирный договор. Глава коммерческого департамента министерства иностранных дел Германии Бусше 14 июня 1918 г. определил украинскую политику Германии следующим образом:»Задушить все прорусские федералистские тенденции, полностью овладеть коммуникациями».
И Германия не остановилась на Брест-Литовских договоренностях. К лету 1918 г. германская армия вышла далеко за эти пределы, достигнув Закавказья. В марте 1918 г. Германия и Австро-Венгрия разделили зоны влияния над черноморскими портами. Австрийцы получили Мариуполь, а Германия — Николаев, Херсон, Севастополь, Таганрог, Ростов, Новороссийск и южное побережье Кубани. Вопреки Брест-Литовскому мирному договору немецкие войска оккупировали Крым. Генерал Людендорф хотел, чтобы в Крыму жили немецкие колонисты с Волыни, Волги, Кавказа, из Сибири. Но министерство иностранных дел Германии было против этой идее: немецкие колонисты будут лучше служить интересам Германии «если будут распределены по всей России, действуя повсюду как политический и экономический фактор в нашу пользу». В меморандуме германского МИД гласил: «Мы потратили миллионы для создания прогерманского кавказского государства в качестве моста для проникновения в Центральную Азию».
На конференции в Спа 11 мая 1918 г. вожди Германии пришли к выводу, что «ни при каких обстоятельствах Северный Кавказ не должен быть воссоединен с Россией… Мы могли бы присоединить к себе богатый экономический район с огромными запасами нефти, минералов и сырья… Возможность овладения этой землей может не повториться в течение сотен лет». Немцев не остановило даже убийство посла Мирбаха в Москве и фельдмаршала Эйхгорна в Киеве. Кумулятивную мудрость немцев сформулировал в августе 1918 г. генерал Людендорф: пусть красные и белые ослабляют друг друга; в этом случае победитель, кто бы ни победил, будет зависим от Германии. В специальном письме атаману Донского казачества Вильгельм II обрисовал план раздела России (после отторжения Польши, балтийских провинций и Закавказья) на четыре независимых государства: Украина, Юго-Восточная Лига (территория между Украиной и Каспием), Центральная Россия и Сибирь[38]. Канцлер Г.Гертлинг заявил, что грядущая экономическая война с Западом может быть выиграна лишь в случае германского доминирования над Россией: «Россия должна стать нашим экономическим доменом… Наше экономическое доминирование в России является абсолютной необходимостью».
Детально германскую политику в это время германского всемогущества сформулировал 21 августа 1918 г. канцлер П.Гинце: «Чего мы желаем на Востоке? Военного паралича России. Большевики это делают лучше и более надежно, чем любая другая русская партия». Людендорф ожидал хороший «солдатский материал» из Грузии, кайзер надеялся на кубанских казаков. Штреземан: «Получив российские ресурсы, мы становимся неуязвимыми… Когда наши враги увидят, что мы сотрудничаем с Россией, они оставят все надежды победить нас экономически и в бою». При всем этом германская элита испытывала страх перед будущим. Скажем, столь активный в определении российской политики Германии посол в Швеции Люциус убеждал официальный Берлин не выходить за пределы Брест-Литовского договора: «Мир с Россией может держаться лишь на основе ее страха перед Германией. Славяне всегда будут ненавидеть нас и останутся нашими врагами». Кюльман соглашался с этим: «Территориальные потери, от которых страдает Россия, особенно тот фактор, что она оказалась отрезанной от Балтики и Черного моря, вынудит любое более консолидированное правительство России стремиться к возврату утерянных территорий». Хинце делает еще один шаг в развитии той же логики: «Мы должны укреплять приграничные народы в свете неизбежности войны, с которой восстановленный российский колосс рано или поздно выступит против нас». По мнению германского историка Ф.Фишера, «новый германский порядок в Восточной Европе «обрубал Центральную Россию слишком резко, отрицая историческую реальность России».
Крах тысячелетнего государства
Последующие месяцы 1918 г. не должны быть забыты. Историческое бытие России было поставлено под вопрос. На месте величайшей державы лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, терявших связи между собой. Центральная власть распространялась, по существу, лишь на две столицы. Треть европейской части страны — Прибалтику, Белоруссию, Украину — оккупировали немцы. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири — региональные правительства. Великая страна лежала в руинах. Падение не могло быть более грубым, унизительным, мучительным.
С великой горечью В. Розанов предсказывает грустный финал: «Немцы наведут у нас порядок, — «как в Риге». Устроят полицию, департаменты. Согласимся, что ведь это было у нас всегда скверно и глупо. Министерию заведут. Не будут брать взяток, — наконец-то… и о чем мы выли, начиная с Сумарокова, и довыли до самого Щедрина… Наконец немцы научат нас русскому патриотизму, как делали их превосходные Вигель и Даль».
Великий внутренний раздор принес и величайшее насилие. 170 млн. жителей России вступили в полосу разгорающейся гражданской войны, включавшей в себя все зверства, до которых способен пасть человек. Противоречия разорвали последние силы нации.
Россия уже не смотрела на Европу. Та сама пришла к ней серыми дивизиями кайзера, дымными крейсерами Антанты. Запад самостоятельно решал проблему своего противоборства с Германией, а Россия превращалась в объект этого противоборства. Впервые со времен Золотой Орды Россия перестала участвовать в международных делах. Страна погрузилась во мрак. Да, были беды и прежде. Но впервые со смутного времени внешнее поражение наложилось на неукротимый внутренний хаос, и впервые за 500 лет у русского государства не было союзников. Хуже того, окружающие страны вожделенно смотрели на русское наследство.
Большевики, западники по сути своей теории, оказались в конечном счете самыми большими изоляционистами, потому что обусловили связи с Центральной и Западной Европой немыслимым — победой там братской социал-демократии. Поскольку политические миражи рано иди поздно должны были показать свою оторванность от реальности, вперед вышла та российская «самобытность», о которой не мечтали и славянофилы. Россия действительно обернулась на Запад, по словам А.Блока, «своею азиатской рожей». Западная модель развития была отвергнута установлением небывалой формы правления, публикацией секретных договоров, отказом платить заграничные долги, созданием подрывного Третьего Интернационала.
Психологически это был отрыв от петровской парадигмы. Пожалуй, можно согласиться с Т. фон Лауэ, что «большевистская революция… представляла собой, по крайней мере частично — прорыв в глубочайших амбициях русского эго. Несогласные с простым отрывом от старой зависимости, большевики сразу же универсализировали свой успех, объявив себя авангардом социалистической мировой революции. Настаивая на прогрессе, осуществленном с созданием советских политических институтов, они пока еще признавали отсталость России. Но со временем осторожность была отброшена и утверждение своего превосходства становилось все более настойчивым, пока при Сталине Советский Союза не был провозглашен высшей моделью общества». «Мягкая» антизападная внутренняя ориентация царского образца уступила место жесткому антизападному курсу. Противоречие между внешней политикой (прозападной прежде) и внутренней практически исчезло.
В конечном счете коммунисты не достигли уровня западной раскрепощенной энергии — ГУЛАГ и коллективизация не порождали свободного самодовлеющего индивида, но и свершения их были феноменальными по любым меркам: они переселили в города более половины населения, сделали обязательным всеобщее образование, внесли книгу в каждый дом, изгнали массовые эпидемии и голод, поставили образование и образованных на первое место среди общественных ценностей. Насильственная модернизация 1917 — 1991 гг. исполнена человеческих трагедий, насилие есть насилие. Но мы должны видеть в конвульсиях потерпевшей в 1904 — 1917 гг. жесточайшие поражения России рождение той воли «претерпеть все» ради будущего. Большевики никогда бы не победили и не устояли, если бы нация в целом не почувствовала унижения, исторического отставания, готовности к новой попытке сократи дистанцию между собой и Западом.
Какими видели большевики отношения с Западом
Заметим, что в своем «Декрете о мире» Ленин даже не упоминает о Соединенных Штатах, обращаясь только к Англии, Франции и Германии как » к трем сильнейшим государствам, принимающим участие в текущей войне». Ленин никогда не был в Америке. Видимо, он представлял ее реалии как некое продолжение английской действительности, с которой он был знаком по лондонской эмиграции. Из вождей русской революции только Л.Троцкий имел американский опыт. Живя на 162-й улице Манхэттена («рабочий район Нью-Йорка», по его словам), он был полностью вовлечен в то, что назвал своей профессией — «деятельность революционного социалиста». Было ли это достаточно для понимания растущего гиганта Запада? Несколько посещений Нью-йоркской библиотеки едва ли закрыли проблемы в понимании природы США как политического общества. Этот специалист по Америке к тому же предпочитал следовать скорее блистательным логичным догмам, чем анализировать сложную реальность Соединенных Штатов, которая к тому времени аккумулировала половину материальной мощи мира.
Какими видели отношения с Западом большевики? Л.Д.Троцкий писал 30 октября 1917 года: «По окончании этой войны я вижу Европу воссозданной не дипломатами, а пролетариатом. Федеративная республика Европа — Соединенные Штаты Европы — вот что должно быть создано. Национальной автономии более чем достаточно. Если Европа останется разделенной на национальные группы, тогда империализм снова начнет свою работу. Только Федеративная Республика Европа может дать миру мир».
По большому историческому счету большевики, своего рода ультразападники, перенесли на русскую почву конфликт, до которого она, эта почва, еще не созрела. (Потому-то внутрироссийская ломка 1918-1920, 1929-1938 гг. была столь жестокой).
Россия стала силою, способной сокрушить Запад, — она нашла сторонников на Западе, она расколола Запад по социальному признаку. Наполеон предсказывал такую возможность еще в 1816 г., Данилевский в 1871 г., Шпенглер — в 1918 г. Под знаком этой возможности прошла большая часть XX в. — с 1917 по 1991 г. В России возникла, оформилась и в конечном счете возобладала антизападная, антипрометеевская идеология. Ее провозвестниками были критики западного рационализма — славянофилы, затем эстафету взяли в свои руки анархисты и эсеры. В подлинную всеобъемлющую систему антикапиталистическую совокупность взглядов свели марксисты.
Они взяли из западного прометеизма идеи материализма и атеизма — но это для коммунистического будущего, а для настоящего они оснастили свое учение ненавистью к господству в обществе сугубо материального фактора. Повторим: антизападничество Октябрьской революции складывалось из постулатов славянофилов, евразийцев, социал-революционеров, панславистов, социал-демократов всех оттенков, желавших строить социалистическое общество мирового, а не ограниченно-западного масштаба. Националисты призывали Россию сплотиться против враждебной Европы, коммунисты призывали пролетариев всех стран сплотиться против Запада как цитадели капиталистической эксплуатации.
То была первая — после нескольких веков мирной передышки (после осады Вены)- угроза Западу. И эта угроза была тем реальнее, чем серьезнее Ленин и Троцкий взывали к всемирной революции, а левые социал-демократы создавали эффективные коммунистические партии, солидарные с Москвой и координирующие свои действия с Коминтерном. Большевики жили в социальном измерении, для них Европа была сколь привлекательна (местоположение крупнейших социал — демократических партий), столь и ненавистна (как оплот властвующей над миром буржуазии).
Российская проблема Запада
После победы в Первой мировой войне западные державы, опасаясь новой России, выработали такие условия перемирия, согласно которым Германия могла задержать эвакуацию своих войск с огромных территорий Востока — Закавказья, Украины, Белоруссии, Прибалтики — и оставить на этих территориях пять тысяч пулеметов, чтобы осуществлять на этих землях, «пораженных большевизмом», контроль. Только французы, над готорыми довлела германская угроза, выступали за скорейшее возвращение немецких войск в национальные пределы. Но французы не могли реально противостоять объединенному давлению американцев и англичан: статья 12 соглашения о перемирии, подписанного в Компьене 11 ноября 1918 г., предусматривала эвакуацию немецких войск с Востока только после того, как западные союзники «сочтут момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в этих странах».
Германская сторона быстро поняла, что может использовать страх Запада перед коммунистической Россией, и начала дипломатическую игру, которая длилась, по существу, до 1939 г. Вероятно, первым на Западе увидел этот новый элемент международных отношений французский премьер-министр Ж. Клемансо — уже в ноябре 1918 г.
На краткое время у обеих сторон, противостоявших в Первой мировой войне, совпали интересы — обе стороны хотели задержать немецкие войска на оккупированных территориях России. Страны Антанты приготовились перенять у Германии контрольные функции на Кавказе и в балтийских провинциях. Британский флот подошел к побережью Черного и Балтийского морей, готовый оказать содействие местным сепаратистским силам.
Российская проблема Запада
После победы в Первой мировой войне западные державы, опасаясь новой России, выработали такие условия перемирия, согласно которым Германия могла задержать эвакуацию своих войск с огромных территорий Востока — Закавказья, Украины, Белоруссии, Прибалтики — и оставить на этих территориях пять тысяч пулеметов, чтобы осуществлять на этих землях, «пораженных большевизмом», контроль. Только французы, над готорыми довлела германская угроза, выступали за скорейшее возвращение немецких войск в национальные пределы. Но французы не могли реально противостоять объединенному давлению американцев и англичан: статья 12 соглашения о перемирии, подписанного в Компьене 11 ноября 1918 г., предусматривала эвакуацию немецких войск с Востока только после того, как западные союзники «сочтут момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в этих странах».
Германская сторона быстро поняла, что может использовать страх Запада перед коммунистической Россией, и начала дипломатическую игру, которая длилась, по существу, до 1939 г. Вероятно, первым на Западе увидел этот новый элемент международных отношений французский премьер-министр Ж. Клемансо — уже в ноябре 1918 г.
На краткое время у обеих сторон, противостоявших в Первой мировой войне, совпали интересы — обе стороны хотели задержать немецкие войска на оккупированных территориях России. Страны Антанты приготовились перенять у Германии контрольные функции на Кавказе и в балтийских провинциях. Британский флот подошел к побережью Черного и Балтийского морей, готовый оказать содействие местным сепаратистским силам.
Модус вивенди
В докладе о перспективах мировой торговли восходящая звезда консерваторов Стэнли Болдуин указывал, что для Британии — сверхиндустриализованной страны — торговля представляет собой жизненную необходимость, а русский рынок может дать толчок экономическому подъему. Текущая политика пассивности относительно жертв Версальского договора, подтолкнет сближение Германии к России. Возможно, на этом этапе (в первую очередь на Генуэзской конференции) был шанс сближения России и Запада. Этого не произошло по двум причинам. В Советской России к власти пришла изоляционистски настроенная фракция большевиков. На Западе победило опасение, что Москва использует сближение с Западом для распространения своей социальной доктрины.
Французский министр Л. Барту открыл 10 апреля 1922 г. Генуэзскую конференцию, на которой впервые за послевоенный период была представлена Россия. Вопреки ожиданиям советскую делегацию возглавил не Ленин, а нарком иностранных дел Г.В.Чичерин. Болезнь Ленина, который в определенной степени знал Запад, ослабила интернационалистскую фракцию большевистской партии. Сталин и его соратники не знали Запада и испытывали по отношению к нему отнюдь не симпатии, а скорее ожесточение. Чичерин пытался сделать все, что в его силах, но у него уже были жесткие инструкции, которые обусловили его бескомпромиссное поведение на конференции. После его вступительного слова Барту сурово заявил, что дело русских не выдвигать предложения, а выслушивать условия Запада. В ответ на это Чичерин спросил, как поступили бы вожди французской революции, если бы британский премьер Питт потребовал, чтобы восстановления в революционной Франции была восстановлена британской собственности. Старый режим в России рухнул, а участие Запада в интервенции исключило его права требовать старые долги.
Ллойд Джордж не был так непримирим, как Барту, но и он указал советской делегации, что мир велик и, если Советы не пойдут на компромисс, торговля Запада сместится на другие направления, и это «сотрет Россию с карты мира». Как относились западные дипломаты к советской делегации, можно узнать из записок Дж. Грегори, британского эксперта: «Чичерин — дегенерат, а остальные, за исключением Красина, евреи». Взаимное озлобление дало соответствующие результаты. Уже 16 апреля 1922 г. Грегори телеграфировал в Лондон: «Вся ситуация изменилась». Уединившись в Рапалло, две страны — прямые жертвы Версальской системы — Россия и Германия объединились.
А что же Запад? Англия победила в войне и сохранила (даже приумножила) имперское пространство, но не надолго. Франция в 20-е гг. еще считала себя самой мощной военной державой Запада, но уже через полтора десятилетия она уступила первенство Германии. США, убедившись в солидарности европейцев, общим строем выступивших против них, когда дело касалось Европы, пребывали в изоляции вплоть до Пирл-Харбора. Запад потерял Россию почти до конца ХХ века.
От иллюзии к реальности
Наивная вера в то, что законы Маркса сами поведут обобществленную экономику вперед, может быть и была присуща вождям русской революции в 1918-1920 гг., но впоследствии строительство коммунизма в России стало делом политической воли и сугубой рациональности. Как только стало ясно, что германские социал-демократы, возобладавшие в Веймарской Германии, не пожеотвуют национальными интересами в пользу всемирно-социальных, большевики Ленина обернулись к национальным интересам. Как пишет современный исследователь, большевики вынужденно стали «националистами. Они пытаются создать то, что всегда делают последние. Они создают армию, организуют государство, стараются защитить интересы России и отстаивать ее границы. Ноты Чечерина — образцы такого национализма, рикрытого фиговыми листами революционной фразеологии». Большевики строили свою власть на реальном основании — на ущемленной национальной гордости, а не на мифической диалектике. Модернизация стала национальной религией, тем более что традиционная религия была упразднена.
На пути насильственного внедрения этой религии было огромное множество препятствий. Но в конечном счете традиция и стереотипы национального мышления овладели Кремлем, а не он ими. До 1988-1991 гг. коммунисты хотели осуществить модернизацию самостоятельно. Ради достижения этой цели большевики создали мощное, действительно всеобъемлющее государство. Построенное на жесткой коллективной дисциплине, оно стало инструментом насильственной модернизации. Большевики совершили невиданное — бросили вызов Западу. Они пошли приступом на все традиции и стереотипы — от календаря до религии, мобилизовав народ на битву с собственным характером, с национальными привычками, обычаями, традициями, верой, склонностями — со всем 1000-летним устоем жизни. В такой борьбе можно было победить лишь в той степени, в какой раненая патриотическая гордость служила оправданием и стимулятором. Поколения, пережившие Первую и Вторую мировые войны, готовы были к подвигу и в мирное время, но поколения мирных лет отказались платить столь высокую цену.
Большевики полагали, что выходу на уровень Запада более всего препятствует религия, а более всего способствует — наука, множество храмов. десятки тысяч священников стали жертвами красного террора. В то же время открывались храмы новой религии; так в страшном 1918 г. был основан Государственный оптический институт. В марте 1918 г. Ленин заявил, что «необходимо либо овладеть высочайшей технологией, либо нас сокрушат». Ленин воспринимал социальную революцию неразрывно с научным и технологическим прогрессом: «Необходимо взять всю созданную капитализмом культуру и именно на ней построить социализм… взять всю науку, технологию, все знания и искусства. Без них мы не сможем построить жизнь коммунистического общества».
Особая его надежда была на Германию, которая медлила с переходом к строительству социализма. Что же, ждать? «Пока в Германии революция еще медлит «разродиться», наша задача — учиться государственному капитализму у немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства».
Красная власть привлекала на свою сторону ученых, и не безуспешно. Академик В.И.Вернадский писал будущему академику Л.Е.Ферсману, что он «морально не способен участвовать в гражданской войне», следует сделать все возможное, «чтобы вся научная (и культурная) работа в России не прерывалась, а укреплялась». Научную политику коммунистического правительства определяли такие знакомые с Западом фигуры, как Г.М.Кржижановский, Л.Б.Красин и, конечно же, В.И.Ленин. Они довольно верно оценили ситуацию в ествественно-научной сфере: Россия занимала неплохие позиции в мировой химии, но отставала в физике. В связи с этим уже в феврале 1921 г. физик А.Ф.Иоффе был направлен в шестимесячную командировку на Запад для закупки литературы. В голодном 1922 г. принимается решение о создании под Петроградом Физико-технического института Академии наук во главе с Иоффе. Могли ли предполагать комиссары того лихого времени, что именно ядерная физика даст России самое мощное средство охраны своей государственной независимости? Во всяком случае большевики уже достаточно хорошо понимали ценность урана, обладателю запасов которого академик В.И.Вернадский обещал могущество «большее, чем у владельца золота, земли или капитала». Поэтому, когда в мае 1918 г. появилась угроза захвата Петрограда немцами, запасы урана были направлены в глубь страны. В мае 1920 г. на химическом заводе в Вятской области (в современном Менделеевске) из урановой руды впервые выделили радий. В январе 1922 г. Вернадский создал Институт радия с целью «овладения атомной энергией». Весь радий в Советской России был объявлен государственной собственностью.
Итак, революция смела романовский порядок в России. Она «отделила русскую православную церковь от государства (одновременно породив новую ортодоксальную веру в марксизм-ленинизм). Она секуляризировала и значительно либерализировала институт брака и семьи. Ликвидировала управляемую полицией внутреннюю паспортную систему, с помощью которой прежний режим контролировал проживание и передвижение всех своих подданных, и упразднила черту оседлости для российских евреев. В рамках централизованной структуры партийного государства она заменила царистское открытое колониальное правление и политику русификации в окраинных регионах, населенных главным образом национальными меньшинствами, хотя бы подобием государственной и определенной языковой и культурной автономией. Она поощряла участие народных масс в государственных делах через руководимые партией массовые организации. Провозгласила равноправие полов и открыла возможности для получения образования и карьеры для слоев, занимавших доселе низкое общественное положение и не смевших даже думать о широких перспективах. Все это дало Троцкому основания заявить в 1924 г.: «По сути революция означает, что народ окончательно порвал с азиатчиной, с семнадцатым веком, со Старой Русью и тараканами».
Германия и Запад
Версальский мир не сделал Германию частью Запада — только через 30 лет канцлер Аденауэр завершил это движение на Запад: в 1950-е гг. Германия стала подлинной частью Запада.
Есть определенные основания присоединиться к той точке зрения, что Германия, несмотря на поражение в 1918 г. занимала более сильные позиции, чем Германия 1914 г. Главная причина этого — распад союза России с Западом, вследствие чего для Берлина исчезло некое подобие «окружения». Запад ослабляли взаимные противоречия и малые страны — соседи Германии оказались под ее влиянием. Россия была занята решением внутренних проблем. Поэтому у Германии отпала необходимость строить флот лучше британского или создавать армию сильнее коалиции всего мира. Кроме того, появилась возможность противопоставить Россию Западу, и немецкие дипломаты постаралась не упустить своего шанса, заключая с ней секретные соглашения. Веймарская республика пошла по дороге Рапалло.
Со своей стороны, в своих долгосрочных стратегических планах французы видели ослабленную Россию частью профранцузской системы. Основанием для таких планов служили огромные французские инвестиции в русскую промышленность и транспорт. Премьер-министр Клемансо напоминал, что «Франция инвестировала в Россию около 20 млрд. франков, две трети этой суммы были вложены в ценные бумаги русского правительства, а остальное — в промышленные предприятия». После окончания Первой мировой войны, когда финансовый центр мира переместился на Уолл-Стрит, Франции нужно было платить по обязательствам военных лет, и возвращение русскими долгов было бы как нельзя кстати. Но еще более важным обстоятельством являлась стратегическая оценка будущего, которая выдвигала особую цель — предотвращение русско-германского сближения. Хаос в России мог дать шанс Германии (при благоприятном стечении обстоятельств) компенсировать в России то, что она потеряла на Западе. Поэтому Франция была заинтересована в сохранении предпосылок воссоздания оси Россия — Запад. В Париже не могли не думать с тревогой о том, что Россия и Германия — жертвы мировой войны, но в то же время крупнейшие социал-демократии мира и величайшие военные силы континента, смогут найти общий язык и тем самым отправить в историческое небытие свои недавние поражения.
В середине 1919 г., когда в России решался вопрос о единстве страны, принцип территориальной целостности не подвергался сомнению ни красными, ни белыми. Но союзники, видимо, были настроены по-другому. По словам немецкого генерала Гофмана, которого считают едва ли не самым большим военным талантом своего времени, «Антанте и в голову не пришло вернуть России, своему прежнему союзнику, Польшу, Литву, Латвию, Эстонию, Бесарабию. Напротив, наиболее существенное из сделанного Антантой — это изменение политических взаимоотношений с отторгнутыми от России областями».
Бывший английский посол Дж.Бьюкенен также критически оценивал поощрение Западом сепаратизма в ходе русской гражданской войны: «Признание кавказских республик и балтийских государств, подозрения в том, что мы поощряли поляков к аннексии территории, которая этнически является русской, вызвало негодование у многих русских патриотов… опасение того, что союзники намерены расчленить Россию». В этот период социалисты Франции, Великобритании и Италии не проявили солидарности с радикальными социалистами в России. а государственные круги Запада, смирились с тем, что Россия погрузилась, по выражению У.Черчилля, в «бесконечную зиму недочеловеческой доктрины и сверхчеловеческой тирании».
Для России, отторгнутой Западом, единственным доступным источникам индустриализации становилась Германия. Об этом писал, например, бывший посол США в России Д.Френсис в 1924 г.: «Немцы по-прежнему демонстрируют свое понимание важности ресурсов России, поддерживая большевиков в их стремлении доминировать в России. Большевистская армия в настоящее время организована и обучена германскими офицерами и германскими торговыми агентами,.. Побежденная Германия пытается завоевать мир, бросая свою беспримерную энергию на хорошо продуманное экономическое овладение Россией и миром… Россия, чье богатство, помимо частных владений, составляет более 20 млрд. рублей, чье население достигает почти 200 млн. человек, представляет собой приз, за который Германия сражалась в течение нескольких поколений, во-первых, посредством торгового проникновения (которое могло быть завершено и стало бы постоянным в течение следующего десятилетия), во-вторых, посредством войны, а затем уже посредством большевизма».
Британский премьер Ллойд Джордж придерживался иного мнения. Он утверждал, что, если Россия не сможет воссоединиться с Западом, ей придется замкнуться в изоляции; нужно, чтобы сотрудничество с Западом стало привлекательным для русских. В то же время Ллойд Джордж предупреждал французского президента, что упорство Франции в стремлении изолировать Россию может толкнуть Британию на создание в Европе «новой политической группировки. Откладывать признание России нельзя, иначе она не пойдет на уступки, а западная промышленность, лишенная рынков, будет простаивать. Получив же признание, новая Россия вынуждена будет действовать по международным правилам».
Итоги мировой войны
Ключевое противоборство двух тенденций русской истории пришлось на период 1914 — 1920 гг. Россия, в случае победы в первой мировой войне должна была войти в Центральную Европу, в Средиземноморье и принять непосредственное участие в создании в Европе такого политического порядка, при котором треугольник Россия — Великобритания — Франция определял бы развитие всего Евразийского континента — невиданный доселе эксперимент в истории русского государства.
По внешним признакам казалось, что Большая Европа едина и ее части все более сближаются. В 1914 г. торговля в мире достигла невиданных высот — на такой уровень международный товарообмен в валовом национальном продукте, вновь поднимется только 70 лет спустя. Уровень заграничных инвестиций, приходящийся на 1914 г. так и остался мировым рекордом. Слово цивилизация явственно означало западную цивилизацию. Международное право было западным международным правом. Система международных отношений была порожденным Вестфальским миром порядком западных суверенных стран, отделивших геополитику от религии. Этот порядок казался прочным и незыблемым.
В 1914 г. начался безумный европейский раскол, стоивший Западу в целом и каждому великому национальному государств у в отдельности места центра мировой мощи, авангарда мирового развития. Блестящая плеяда западных дипломатов слишком уверовала в незыблемость Европы и поплатилась за ожесточенное самомнение, за узость мыслительного горизонта. Оказалось непрочным мировое равновесие и тонка пленка цивилизации. В определенном смысле современная история России началась в 1914 г. Война открыла новый пласт ее национальной истории, создала предпосылки революции, гражданской войны, построения социализма и многих десятилетий разобщения с Западом. Эта война служит водоразделом между преимущественно эволюционным, упорядоченным развитием и, спазматической — со взлетами и падениями — революцией в России. Многое из того, что происходит сейчас в развитии нашего государства — попытка сращивания с европейскими тканями, отторгнутыми в 1914 — 1920 гг.
Между 1914 и 1921 гг. население России уменьшилось со 171 млн. до 132 млн. человек, промышленное производство упало на 87 %. Страна выплавляла 4 % от предвоенного уровня выплавки стали, производила 5 % хлопка, добывала 1,6 % железной руды. Внешняя торговля исчезла, доход на душу населения понизился до 40 % и без того невысокого предвоенного уровня. Война и революция стоили России минимум 13 лет экономического развития. И с такими ресурсами Россия противостояла Западу.
Обобщая основные тенденции периода, отметим, что интерес к России со стороны как Запада, так и центральных держав усиливался с 1914 г. Первые хотели знать, насколько прочен союзник, от которого зависело само их выживание, а вторые надеялись определить слабые места своего противника. С августа 1914 г. миллионы немцев оказались на территории России; опыт их знакомства с Россией стал грандиозным после января 1918 г., когда Германия и Австро-Венгрия оккупировали треть европейской территории России. Еще ранее германский генеральный штаб создал разветвленную сеть направленных на отдельные регионы России органов для изучения отдельных частей Российской империи, проводя работу по активизации сепаратистских сил — это особенно пригодилось немцам весной 1918 г. После 1918 г. интерес Запада к России обострился еще более по трем основным причинам.
Во-первых, мировая война ущемила высокомерие Европы, ее чувство мирового превосходства. Самоубийственный военный конфликт показал пределы европейской рациональности, вызвал подлинный кризис западной цивилизации. Европейские мыслители пришли к выводу. что корни проблемы — в родовых цивилизационных чертах. Возникшие сомнения способствовали усилению интереса к «иным мирам». Россия, являясь одним из них, вызвала новую волну интереса (мы можем судить по «Закату Европы» О.Шпенглера и другой «пессимистической» литературе).
Во-вторых, Ленин начал в России грандиозный социальный эксперимент, который приобрел массовый характер вследствие обострения социальных отношений на Западе. Создание коммунистических партий в странах Запада образовало новую связку единомышленников России и Запада. Но у русского большевизма была значительно более широкая аудитория. Строительство нового мира превращение гигантской страны в опытное поле обеспечивало вызывало всеобщий интерес вне зависимости от положительного или отрицательного знака этого интереса Россия реализовывала идеи западного социального учения, идеи Маркса.
В-третьих, в первые послевоенные годы произошло уникальное культурно-цивилизационное событие — встреча западной цивилизации с восточноевропейской на западной почве. Россия пришла на Запад — эмигрировали 3 млн. русских, самых образованных и талантливых. Судя по реакции, за рубежом не знали степени зрелости своего восточного соседа, не знали уровня российской цивилизации, оригинальности ее культуры. Запад впервые встретил своеобразную, глубокую культуру; сказать, что она уступает западной культуре, было трудно. К России пришло запоздалое признание, и в 20-е гг. она стала популярной на Западе. Впервые «русское» стало означать «столь же сложное явление, как и западное» и в то же время оригинальное, своеобразное, несущее «глубокий смысл в особой форме». Если прежде Запад признавал достижения восточнославянской цивилизации в литературе и музыке, то теперь состоялось его знакомство с русской философией, с русской религиозной мыслью.
Как ни странно, но именно в эти годы потерпевшая поражение в мировой войне Россия, лишившаяся своих творческих центров, изменившая творческую атмосферу недавнего «серебряного века», находившаяся в пучине почти первородного хаоса получила признание Запада в том, что ее цивилизация состоялась и не уступала западной в своих высших образцах.
Некоторые западные мыслители говорили о последовавшей «эволюции в глубине прометеевской души… Европа никогда не выказывала притязания на какую бы ни было миссию по отношению к России. В лучшем случае она ощущала жажду концессий или экономических выгод. Россия же почти в течение столетий сознает по отношению к Европе свое призвание, выкристаллизовавшееся в конце концов в форму национальной миссии». Отдельные идеологи Запада пришли к выводу, что «русская душа наиболее всех склонна к жертвенному состоянию, отдающего себя самозабвению. Она стремится к всеобъемлющей целостности и к живому воплощению мысли о всечеловечестве. Она переливается на Запад, ибо она хочет все, а следовательно, и Европу. Она стремится не к законченности, а к расточению, она хочет не брать, а давать, ибо настроена она мессиански. Ее последняя цель и блаженство — в избытке самоотвержения добиться вселенскости. Так мыслил Соловьев, когда в 1883 г. написал фразу: «Будущее слово России — это, в согласии с Богом вечной правды и человеческой свободы, произнести слово замирения между Востоком и Западом».
Важна уже сама постановка проблемы западного и восточного мироощущения — прежде был лишь гимн Западу и упование на присоединение к нему Востока. Если Гете видел в качестве «конкурирующего Востока» мир ислама, то после внутрирусской войны 1918-1922 гг. ко второй четверти нашего века стало ясно, что ближайший и важнейший вызов Западу — цивилизация его русского соседа и в примирении с ним стало видеться рождение новой, «восточно-западной» мировой культуры.
Без констатации этого нельзя понять основной стержень культурной, политической, цивилизационной эволюции XX в. Ранее западная академическая философия не считала нужным (или полезным) общение с иными цивилизациями для идейного мироосмысления Запада. Персидская и индийская цивилизации представляли экзотический интерес, являя маргинальный для Запада феномен. Увлечение Россией в 20-е гг. изменило это удивительное самомнение.
Аналогичное изменение произошло и в русском самосознании. До войны и революции образованные русские не сомневались в своей приобщенности к Западу. Более того, находясь в рамках западных психологических и общественных понятий, воспринимая ее как всеобщую, вселенскую, свою, они позволяли себе крайние критические суждения, были суровы по отношению к западной цивилизации. Но гражданский конфликт явственно определил, что русский народ с его мировоззрением и традициями в определенном смысле ближе к Азии, чем к соседней Западной Европе. После войны русская элита более критична осмыслила свою близость с Западом и в эмиграции обратилась к евразийству.
Опыт мировой и гражданской войн оттолкнул Россию от Запада. С 1922 г поставщиком необходимого минимума товаров стала Германия. Но в целом Россия, разочарованная в западном пути развития, ушла в изоляцию. И по существу до сих пор не знает, как из нее выйти.
Для России первая мировая война была испытанием, к которому страна не была готова. Война подорвала силы тонкого слоя европейски ориентированного правящего класса, она вывела на арену истории массы, у которых не выработалось позитивного отношения к Европе, а в непосредственном опыте Европа ассоциировалась с безжалостной эффективной германской военной машиной, с пулеметом, косившим русских и нивелировавшим храбрость, жертвенность, патриотизм. Произошла базовая трансформация мышления, и ее целью стало не единение с Европой и миром, а поиски особого пути, особой судьбы, изоляции от жестокой эффективности Запада.
Коммунизм может быть оценен по-разному — как стремление сделать жизнь осмысленной, как результат исконной тяги человека к вере, как жертвенное стремление отдать свою жизнь во благо другим, как отклонение в историческом развитии или как темный апокалиптический культ. Но в мировой истории он останется как специфическое проявление веры интеллигентов (Ленин и вся всемирная плеяда) в возможность насильственной модернизации своей страны, не традиционным путем, а за счет «овладения законами истории». Часть из них быстро увидела критические особенности октябрьского поворота. Так Т. Манн уже в 1922 г. пишет, что «западно-марксистский чекан, озаривший ясным светом великий переворот в стране Толстого, не мешает нам усмотреть в большевистском перевороте конец Петровской эпохи — западно-либеральствующей европейской эпохи в истории России, которая с этой революцией снова поворачивается лицом к Востоку». Но тут же Манн обращается и к окончанию исторической эпохи на Западе — своего рода оправдание большевистскому насилию над Европой. «Разве не с этого момента появилось в Западной Европе ощущение, что и она, и мы, и весь мир, а не только Россия, присутствуем при конце эпохи, эпохи буржуазно-гуманистической и либеральной, которая родилась в эпоху Возрождения, достигла расцвета в период французской революции, и сейчас мы присутствуем при ее последних судорогах и агонии?»
Поразительна не вера бедных и отчаявшихся лидеров полуподпольных организаций, а многих интеллигентов 1920-х — 1950-х гг. считавших, что коммунизм — единственная возможность примирения Запада с остальным миром. В течение четырех — пяти десятилетий многие из самых проницательных умов Запада, такие как Г.Уэллс, Р.Роллан, Л.Фейхтвангер, Л.Арагон, А.Барбюс, Б.Шоу, полагали, что единственное средство предотвратить противостояние эксплуататора Запада и эксплуатируемого развивающегося мира — установления нового социального порядка, впервые созданного в России. Лишь во второй половине 50-х гг. начинается отрезвление радикальной интеллигенции Запада.

Глава девятая

ЕВРАЗИЙСТВО
«Россия не просто государство, Россия, взятая в целом, со всеми своими азиатскими владениями, — это целый мир особой жизни, особый государственный мир, не нашедший еще себе своеобразного стиля культурной государственности.
К.Леонтьев, 1884
Среди формальной строгости европейского быта, не хватало нам привычной простоты и доброты, удивительной мягкости человеческих отношений, которые возможны только в России.
Г. Федотов, 1918
Национальное самосознание не является исторической константой, оно подвержено изменениям. С выходом к берегам Балтийского моря, Россия начала думать о себе как о части (пусть очень своеобразной, но части) Запада. Царская свита была обречена так думать с созданием коллегий (вместо боярской думы), с основанием синода (вместо патриаршей воли), с определением губерний (вместо наместничеств). Двор стал сугубо прозападным при Анне Иоановне, мыслящая Россия (университеты, школы, издательства) — при империатрицах Елизавете и Екатерине II; армия и разночинцы, купечество и предприниматели — на протяжении всего XIX в. Часть крестьянства, так или иначе связанная с городом, рынком, экспортом, усовершенствованиями, тоже вошла в ареал западничества. Но гигантская масса страны — ее основная крестьянская масса, ее живущие на окраинах народы — не имели опыта связей с Западом, его влиянием, его привлекательностью. И после катаклизмов второго десятилетия XX в. незападность России попала в новый фокус внимания.
Рационализирующая себя, свое место в истории страны, положение России в мире интеллигенция впервые после двух столетий той или иной формы увлечения западничеством (даже самые твердые среди славянофилов не скрывали симпатий к британскому романтизму и смотрели на Запад хотя бы потому, что на подходах к нему жили западные славяне) начала дробиться в своем видении России.
Эффект мировой войны
В ходе первой мировой войны стало трагически ясно, что Россия так отлична от индустриальных европейских наций, что утверждать западную суть России — значит не видеть главных ее социально-психологических характеристик. Говоря словами Н.С.Трубецкого, война «смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой истинный лик — лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами». Такой лик не привлекал Россию, ощутившую к тому же, что ей не одолеть индустриальной мощи Германии.
На полном ходу Россия сошла в 1917 г. с западной колеи развития. Внезапно рухнувшая прозападная культура России остро поставила вопрос об отношении России к Европе, к Западу в целом. Поразительная легкость, с которой рухнула эта культура, немедленно вызвала к жизни идеи о неорганичности западного влияния в России, об особенности ее пути, не обязательно ведущего к сближению с Западом. Слом старой системы, неотчетливые новые ориентации, понимание невозможности возврата к прежнему, ощущение начала новой эпохи, привели часть интеллигенции к мысли о необходимости выявления базовых обстоятельств и отсечения второстепенных. Острое ощущение нового, новый взгляд на судьбы страны, утверждение культурно-традиционных ценностей как главенствующих над обстоятельствами политическими, сомнения в западных рецептах для России — все это было свойственно наступившей после Октября эпохе.
Трагедия поражения в войне, кровавого гражданского конфликта вызвала к жизни новую интерпретацию исторической судьбы России — евразийство. Евразийцы стремились обратиться к реальной России, признавая факт случившегося разлома с его перераспределением социальных групп, отказываясь от иллюзий и фантазий, стараясь найти, что есть реальная почва в новой России.
Предтечи
Разумеется, евразийцы не выступили на голом месте, им предшествовала мощная традиция критичных в отношении Запада идеологов. Славянофилы, Гоголь и Достоевский, В.Соловьев, религиозные философы кануна ХХ века явственно осознали синтетический характер русской культуры. Предтечами евразийства были Н.Данилевский и С.Юшков. В пик спора России с Англией из-за Афганистана публицист Юшков выпустил работу «Англо-русский конфликт» (1885 г.), в которой противопоставил эксплуататору Азии англичанину освоителя азиатских пространств — русского крестьянина. Последнего он назвал надеждой Азии: только русский крестьянин способен пробудить гигантский континент к новой жизни. Крестьянская культура России, будучи ближе азиатским массам, чем высокомерная буржуазная культура Запада, может послужить катализатором обьединения сил, страждующих от необоримого пока натиска западного капитализма.
Традицию продолжил О.Ухтомский, выступивший со своей книгой «События в Китае и отношения Запада и России к Востоку» (1900) против участия России в подавлении «боксерского восстания» в Китае совместно с западными странами, поскольку российские исторические симпатии отнюдь не совпадают с западным мировидением. «Россия начинает уже чувствовать, что она является обновленным Востоком, с которым не только ближайшие азиатские соседи, но и китайцы и индусы имеют больше обших интересов и симпатий, нежели с колонизаторами Запада. Нет ничего удивительного, что наши восточнорусские пионеры неожиданно констатируют, что тот новый мир, в который они попадают, не является для них ни чужим, ни враждебным… Запад воспитал наш дух, но как бедно и слабо отражается он на поверхности нашей жизни… Азия чувствует инстинктивно, что Россия есть часть огромного духовного мира, который мистик, так же как и ученый, определяет смутным именем Востока. Поэтому Россия будет судьей в вечном споре между Европой и Азией и разрешит его в пользу последней, ибо невозможно другое решение для судьи, который чувствует себя братом обиженного».
В искусстве выразителем подобных настроений был Н.Рерих, певец буддистских монастырей и любви к индуизму.
Основываясь на этих предтечах, евразийцы посчитали необходимым жестко выступить против Запада как определяющего для России геополитического элемента, против европоцентризма русской политической элиты.
Евразийство не случайно возникло в эмиграции. В комфортабельном быту Петербурга и Москвы довоенная русская интеллигенция еще могла предполагать, что живет в Европе. Но вот исторический ветер разметал ее по европейским городам и почувствовала ли она родственное окружение? Словами П.Н.Савицкого: «Как жители иных планет: местами и временами, среди серой тоски обычного, они — как факелы, пылающие во тьме». А другой евразиец — Л.П.Карсавин отмечал, что «у русских была своя «Европа» в лице дореволюционного правящего слоя». И эта «Русская Европа» опередила свою метрополию — «Европу Европейскую», бесстрашно сделав выводы из кризиса в России, существенные для предпосылок европейской культуры.
Очевидная особенность России
Яростное утверждение особенности России, ее безусловного отличия от соседнего Запада осуществила группа выдающихся мыслителей — лингвист Н.С.Трубецкой, географ П.Н.Савицкий, историк Г.В.Вернадский, философы Г.В. Флоровский, Л.П.Карсавин и И.А.Ильин. Они увидели новый поворот российского пути: мировая война и революция наглядно оттенили незападные особенности России. Главный аспект учения евразийства: государство по отношению к культуре вторично и является всего лишь формой его исторического бытия. Оно не должно стеснять свободного саморазвития культурно-народной и культурно-многонародной (как Россия — Евразия) личности, в себе и через себя открывая ей путь для свободного выражения и осуществления ее воли.
Если все вокруг — правые, левые, консерваторы, революционеры еще вращались исключительно в сфере представлений о послепетровской России и европейской культуре и видели форму правления в России именно в контексте европейской культуры и европеизированной послепетровской России, то евразийцы самым важным считали факт своеобразия культуры, без изменения которой изменение политического строя или политических идей является несущественным. Идеологи евразийства выступили за такую политическую структуру России, которая была бы органическим следствием национальной культуры. И какова же эта структура? Осевой является мысль евразийцев, что Россия представляет собой совершенно особый природно-культурный мир, целостный по своим природно-культурным данным, по этнокультурным особенностям своих народов. Россия ни в каком смысле не является ни только Европой, ни только Азией. В программном документе евразийцев мы читаем: «Русские люди не суть ни европейцы, ни азиаты. Сливаясь с родной и окружающей нас стихией культуры и жизни, мы не стыдимся признать себя — евразийцами».
Евразийцы крайне скептически воспринимали внешнюю культурную всеядность Запада. С их точки зрения о каком бы космополитизме или всеобщности ни говорили идеологи Запада, они под термином «цивилизация» и «цивилизованное человечество» подразумевают ту культуру, которую совместно сформировали романские и германские народы Европы. И никакие другие. Западный космополитизм, провозглашающий всемирнообьемлющий характер своей цивилизации, в реальности является идеологом лишь избранной группы этнических единиц, продуктом истории строго ограниченной группы народов, впитавших в себя римскую культуру и на протяжении двух тысяч лет создавших свой собственный мир, к которому восточные соседи имеют весьма отдаленное отношение. Евразийцы предложили поразмыслить над самой возможностью входить в единую цивилизацию, имея различные культурные предпосылки.
«Перед нами два народа, скажем А и В, каждый имеет свою культуру (ибо без культуры никакой народ немыслим), причем эти две культуры различны. Теперь предположим, что народ А заимствует культуру народа В. Спрашивается: может ли в дальнейшем эта культура на почве А развиваться в том же направлении, в том же духе и в том же темпе, как на почве В? Мы знаем, что для этого нужно, чтобы после заимствования А получил одинаковый с В общий запас культурных ценностей, одинаковую традицию и одинаковую наследственность. Однако ни то, ни другое, ни третье невозможно… ибо у А к запасу В будет присоединяться, особенно первое время, инвентарь прежней культуры А, который у В отсутствует… Этот остаток прежней национальной культуры после заимствования всегда будет жив, хотя бы в памяти народа А, как бы старательно эта культура ни искоренялась. Благодаря этому и традиции у народа А окажутся совершенно иными, чем у народа В».
Эта несложная теория понадобилась евразийцам для того, чтобы поставить на место В романо-германцев (т. е. Запад), а на место А — «европеизируемый» народ России. Европеизация идет сверху вниз, т.е. охватывает сначала социальные верхи, аристократию, городское население, чиновничество, а затем уже постепенно распространяется и на остальные части народа. Расчленение нации вызывает обострение классовой борьбы, затрудняет переход из одного класса общества в другой. Это ослабляет европеизированный народ и ставит его в крайне невыгодное положение по сравнению с природными романо-германцами. Народ, не противодействующий своей «отсталости», очень быстро становится жертвой соседнего романо-германского народа, который лишает отставшего члена «семьи цивилизованных народов» сначала экономической, а затем и политической независимости и принимается беззастенчиво эксплуатировать его, вытягивая из него все соки и превращая его в «этнографический материал». Весь пафос евразийцев направлен против гипноза романо-германского эгоцентризма и против идеала полного приобщения к европейской цивилизации — невозможного с их точки зрения без потери национальной идентичности. Так, Петр Великий хотел заимствовать у «немцев» лишь их военную и мореплавательную технику, но слишком увлекся и перенял многое, не имеющее прямого отношения к первоначальной цели. Но он продолжал, по мнению евразийцев, надеяться, что Россия, взяв все необходимое у Европы, неизбежно на определенном этапе повернется к ней спиной и продолжит развивать свою культуру свободно, без постоянного «равнения на Запад». Однако весь XIX и начало ХХ в. прошли под знаком государственного стремления к полной европеизации всех сторон русской жизни, что поставило под угрозу самобытность и цельность России.
Между Европой и Азией
Особенно двойственной, по мнению евразийцев, оказалась природа интеллигенции России, не обнаружившей умения и ресурсов бороться с последствиями европеизации, слишком доверчиво шедшей за романо-германскими идеологами. Центр борьбы за будущее России должен быть перенесен в область психологии прозападной интеллигенции. Ради избежания колониальной участи и открытия восточных горизонтов следует избавиться от западного наваждения, осознать, кем и чем является Россия в контексте мирового развития.
Евразийцы, возможно, первыми открыто — на европейском форуме — поставили вопрос: как же бороться с неизбежностью всеобщей европеизации? «На первый взгляд, кажется, что борьба возможна лишь при помощи всенародного восстания против романо-германцев. Если бы человечество, — не то человечество, о котором любят говорить романо-германцы, а настоящее человечество, состоящее в своем большинстве из славян, китайцев, индусов, арабов, негров и других племен, которые все, без различия цвета кожи, стонут под тяжелым гнетом романо-германцев и растрачивают свои национальные силы на добывание сырья, потребного для европейских фабрик, — если бы все это человечество обьединилось в общей борьбе с угнетателями — романо-германцами, то, надо думать, ему рано или поздно удалось бы свергнуть ненавистное иго и стереть с лица земли этих хищников и всю их культуру».
Но, признают евразийцы, такая борьба практически бесперспективна. Надеяться можно только на то, что, заимствуя отдельные элементы романо-германской культуры, гордые народы земли лишь обогатят свою культуру и на основе собственной модернизации сумеют избежать судьбы сырьевых придатков Запада. Среди многочисленных жертв безудержной экспансии Запада Россия находится, с точки зрения евразийцев, в совершенно особом, уникальном положении. Она лежит на пути к колоссальной Азии, где живет половина человечества. И она не только ближе к Азии географически, она содержит в своем менталитете черты, делающие ее более близкой Азии, идеальным посредником между средоточием могущественного меньшинства и местообитанием отставшего в своем развитии большинства. В этом ключ. России предназначено быть мостом между Западом и Востоком, ее судьба — быть умелым посредником, осью мирового баланса.
Суть теории евразийства в том, что миссией России является восстановление равновесия между Азией и Европой, нарушенного возвышением Запада. Новейшие судьбы России, начиная с XXI в., следует рассматривать не как движение в направлении Европы, как к центру мирового притяжения, а как грандиозную попытку восстановления смещенного Западом истинного центра и тем самым воссоздания «Евразии». Этим Россия сама обретала функции мирового центра. Евразийцы увидели Россию в функции центра Старого Света не только в общеисторическом и общекультурном, т.е. в умозрительном смысле, но и в хозяйственно-географическом. Этот центр охватывает всю совокупность исторического степного мира, всю центральную область старого материка. Вовне остаются континентальные «окраины» — Западная Европа, Китай, Индия, выдвинутые в море. Эти регионы обращены преимущественно к ведению хозяйства океанического. Экономика же России — Евразии составит в будущем, в перспективе особый внутриконтинентальный мир. Евразийцы очень надеялись, что этот мир будет автономным, независимым от Запада.
У народов, населяющих огромное пространство Евразии, есть необходимое условие объединения народов России в единую цельность. Сродство душ, согласно концепции евразийцев, имеет место между русским народом и народами тюркскими, кавказскими, монгольскими, кочевыми народами степи. Это сродство душ было доказано евразийскими идеологами на большом числе примеров культуры, искусства, особенностей языка. И пришли к выводу, что «не только в России в целом, но и в самом русском народе исключительно силен азиатский элемент».
Примеры взаимности трудно отрицать. Евразийцы справедливо отметили в характере русского народа черты, близкие азиатским — созерцательность, обрядовость. Особенно показательна удаль, «добродетель, чисто степная, понятная тюркам, но непонятная романо-германцам». Русские народные песни созданы в пятитоновой гамме, характерной для тюрков, угро-финнов и монголов, но совершенно нехарактерной для народов Западной Европы. В русском танце, так же как и на Востоке не танцуют вместе мужчина и женщина (в отличие от Запада). В русском языке нетрудно обнаружить связи с индо-иранским Востоком. Азиатские элементы российской культуры и Азия в целом «решительным образом перестали рассматриваться в качестве того, что выступает синонимом отсталости и варварства».
Евразийцы твердо стояли на том, что в таком большом и многонациональном культурном целом, как Евразия, государство может быть только жестко структурированным, сильным. С их точки зрения, только единая и сильная власть способна провести русскую культуру через переходный период, локализовать и направить в русло прогресса пафос революции. А чтобы оставаться сильною, эта власть должна быть единой. Для России не годится идея разделения властей. Власть и на Западе-то сосредоточилась в парламентах — в России законодательная и исполнительная власть должны быть совмещены. Но главное для становления стабильной Евразии — единая культурно-государственная идеология, которая устанавливала бы основные принципы и задания культуры, ставя ее в связь с переживаемым культурой моментом. Эта единая культурно- государственная идеология правящего слоя явилась бы главной предпосылкой единства и мощи государства. С точки зрения евразийцев, возражения против единой идеологии являются по существу возражениями против сильного государства. «Демократическое государство, — писал Л.П.Карсавин, — обречено на вечное колебание между опасностью сильной, но деспотической власти и опасностью совсем не деспотического бессилия. Оно не может преодолеть своего бессилия иначе, как путем тирании, и не может спастись от тирании иначе, как слабостью».
Итак, наиболее существенные в историческом плане постулаты евразийства: Россия представляет собою особый мир; судьбы этого мира в основном и важнейшем протекают отдельно от судьбы стран к западу от нее (Европа), а также к югу и востоку от нее (Азия); Россия совместила в себе черты этих двух регионов в уникальном этнопсихологическом плане. Возможно, наиболее важным для России в доктрине евразийцев было отношение к национальному вопросу. Евразийским национализмом, по их мнению, должно было быть «расширение» национализма каждого из народов Евразии, некое слияние всех этих частных национализмов воедино. Народы Европы должны отчетливо видеть, что в европейском братстве народы связаны друг с другом не по тому или иному одностороннему ряду признаков, а по существу своих исторических судеб. Отторжение одного народа из этого единства может быть произведено только путем искусственного насилия над природой и историей, что неизбежно должно привести к страданиям и искажениям.
Евразийцы (особенно Савицкий) указали на географическую схожесть среды трех равнин — беломоро-кавказской, западносибирской и туркестанской. Все три, окаймленные горами, представляют собой мир, единый в себе и географически отличный как от стран, лежащих к западу, так и от стран, лежащих к юго-востоку и югу от него. Влияния Юга, Востока и Запада, перемежаясь, главенствовали в русской культуре. Между VIII и XIII вв. в этом воздействии господствовал Юг (Византия). Но сильнейшее воздействие с X по XV в. оказала и степная цивилизация Востока. И только после этого Русь подверглась западному влиянию. В результате создано было нечто неподражаемо оригинальное, сочетающее в себе многие культурные воздействия.
Граница двух миров
Предтечами евразийских государственных формирований были держава Чингисхана и его преемников в XII-XVII вв. и императорская Россия, которая, несмотря на все стремление ее правителей подражать Западу, представляла собою образование, не являвшееся продолжением Запада. «Отличительное для императорской России стремление ее правителей рабски копировать Запад, означало, что ими утрачено было понимание реальных свойств и особенностей российско-евразийского мира. Такое несоответствие должно было повлечь катастрофу императорской России. Катастрофа эта последовала в революции 1917 г.». Тем критикам, которые вспоминали о «замораживающем» влиянии монгольского владычества на Руси, евразийцы напоминали, что именно в эту эпоху связи между Западом и Востоком оказались облегченными и существенно расширились — западные купцы и францисканские монахи проходили беспрепятственно из Европы в Китай. Русские князья XIII-XIV вв. без затруднений (хотя и без удовольствия) путешествовали с поклоном Орде в страны, куда в XIX в. с величайшим трудом проникали Пржевальский, Грум-Гржимайло и Потанин.
При этом чрезвычайно остро реагировали евразийцы на отождествление себя с революционерами, боровшимися с политической системой императорской России. Все разновидности социализма (от народнического до ленинского) они интерпретировали как порождение романо-германской культуры и потому не принимали их. Народники в корне иначе, чем евразийцы, относились к «русской самобытности», выбирая из народного быта лишь некоторые его элементы (общинное хозяйство, сельские сходы) идею о том, что «земля — Божья». «Самобытность, — пишет Н.С.Трубецкой, — для народников играет роль лишь трамплина для прыжка в обьятия нивелирующей европеизации». В пику народничеству евразийцы подходили к национальной русской культуре без желания заменить ее западными формами жизни.
По мнению евразийцев, народники обходили молчанием народную идеализацию царской власти, набожность, обрядовое исповедничество, сообщавшие народной жизни устойчивость.
Даже большевизм евразийцы воспринимали прежде всего как плод 200-летнего романо-германского ига. С их точки зрения большевизм показал, чему Россия за это время научилась у Европы. Коренное положение евразийцев в данном случае заключается в следующем: коммунистическая фаза российского развития явилась своего рода завершением двухвековой «вестернизации». По мнению евразийцев российский атеизм идет прямо от европейского просвещения, политическая система — от марксизма, построение общества — от французских синдикалистов. В определенном смысле Россия реализовала идеи западного исторического материализма и атеизма. Но то, что евразийцы называли «трансплантацией головы», — в конечном счете в любом обществе приводит к разрыву между правительством и правящим слоем, т.е. приводит к саморазложению правящего слоя.
Трансформация России в Евразию будет сопряжена с немалыми трудностями. Евразийцы убедительно указали на ту силу, которая будет решиительно противиться переходу России в «евразийскую» фазу своей истории. Этой силой, по их мнению, была интеллигенция, в своей массе продолжающая преклоняться перед европейской цивилизацией, смотреть на себя как на европейскую нацию, тянуться за Западом и мечтать о том, чтобы Россия во всех отношениях стала подобной западным странам. Интеллигенция главное связующее звено между Россией и Западом, у которого она по-прежнему предлагает своей стране учиться. Противостоя «почвенникам» всех направлений, русская интеллигенция не позволяет осуществиться перелому в сторону духовного отмежевания от Запада, в пользу отвержения, как чуждой, западной культуры. Лишь национальный кризис, способный породить радикальный переворот в русском общественном сознании мог бы привести к выработке, в качестве главенствующего, нового миросозерцания, направленного на создание и укрепление самобытной национальной культуры.
Степень приятия большевизма
Борясь с западничеством, евразийцы первыми среди эмигрантов стали менять свое отношение к большевизму и в конечном счете не без симпатии взирать на колоссальный эксперимент СССР. Да, марксизм пришел с Запада, но «народный большевизм» — большевизм как практика, существенно разошелся с тем, что имели в виду его идейные провозвестники, первоначальные вожди, «западники» — марксисты. «Как осуществление большевистский социальный эксперимент по своим идеологическим и пространственным масштабам оказался без прототипов в истории Запада, и в этом смысле явился своеобразно российским. Для большевиков в их стремлении перестроить Россию романо-германский мир отнюдь не служит непререкаемым образцом… В этом явлении уже не Запад выступает в качестве активного фактора и не Россия — в качестве подражателя». В отличие от большинства эмигрантов, евразийцы увидели в новой России (после 1917 года) прежде всего новую этническую общность. «Национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской Империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом.
Этот выбор правилен, потому что альтернатива малопривлекательна. Чем может стать грядущая постсоветская Россия, если она снова обратится к Западу? Ни чем иным, как «Европой второго сорта», такой, как Болгария и Сербия. Более того, даже вступив в «Европу второго сорта», Россия быстро ощутит кратковременные и ограниченные возможности развития по этому пути. Желателен ли этот путь для России, если она может противопоставить ему вариант евразийского сотрудничества — консолидации основных континентальных народов евразийского «хинтерланда»? (Евразийцы в те времена были еще не в состоянии представить себе колоссальный рост Азии в последние три десятилетия ХХ в. — это обстоятельство, несомненно, добавило бы им пафоса).
Обращаясь к вождям Советской России, они предостерегали от превращения России в подобие Европы второго сорта. И лишь вступление на евразийскую стезю, построение государства нового типа (национального) обещало, по их мнению, шанс на сохранение самобытности России в мире, где господствуют германо-латиняне. Евразийцы разделяли вместе с большевизмом негативную позицию в отношении прозападной дореволюционной культуры, разделяли первоначальные требования перестройки этой культуры в направлении реализации историко-психологического стереотипа, сложившегося в огромном мире между Балтикой и Тихим океаном. Им импонировал большевистский призыв к освобождению народов Азии и Африки, порабощенных колониальными державами, поскольку, с точки зрения евразийцев, большевистская революция была «подсознательным мятежом русских масс против доминирования европеизированного верхнего класса ренегатов». Но евразийцы решительно расходились с коммунистами-ленинцами в видении соответствующей национальному архетипу оптимальной будущей культуры: пролетарской — для большевиков, национальной — для евразийцев. Они считали понятие «пролетарская культура» бессмысленным, ибо само понятие пролетариата как чисто экономической категории лишено всяких других признаков конкретной культуры. Социальную деятельность большевиков евразийцы считали сугубо разрушительной, а свою задачу видели в исключительно созидательном ракурсе — в формировании широкой евразийской нации на основе уже имеющихся вековых культурных традиций.
Разочарование в Западе
Евразийство отразило разочарование части русской интеллигенции опытом 200-летнего следования за Западом. Оно указало на необходимость учитывать национальные традиции, черты национального характера при решении социальных и экономических вопросов, призывало осуществлять развитие нации, реализуя стратегию сохранения ее самобытности и невмешательства в основы ее этико-психологического уклада. Но евразийство так и не стало главенствующей идеологией основной массы русской интеллигенции. На то есть несколько причин.
Первая (главная) — всемерная эксплуатация того постулата, что Запад вступил в фазу упадка и перестал быть локомотивом мирового прогресса.
Разумеется, в свете недавно закончившейся мировой войны («гражданской» войны для Запада), в свете идей, сходных со шпенглеровской концепцией «заката Европы», сделать такой вывод было несложно. Тем более, что в русской исторической и философской мысли подобные идеи обрели характер традиционных. (Сошлемся хотя бы на двух исповедовавших такую же точку зрения философов — Данилевского и Леонтьева.) Но Запад в 20-х гг. оправился от своих социально-экономических потрясений и сохранил положение центра мирового развития, очага интеллектуального горения, лидера технологического обновления мира, стимулятора главных человеческих новаций. Следовало ли России отворачиваться от региона, порождающего идеи и технологию, аккумулирующего и генерирующего социальный опыт? Евразийство оказалось неправым в своем высокомерии. Слабостью евразийства стало его самомнение, нарочитое противопоставление внутренних основ новациям и прогрессу. Если Евразия когда-нибудь и станет могучим антиподом Запада, то только в случае отказа от ступора самомнения, в случае решительного перенятия европейского опыта, который еще долго будет животворящим, а не упадочным.
Вторая причина — если Запад, как полагают евразийцы, клонится к упадку, то тогда совсем уж непонятно, почему следует бояться контактов с ним, обращая весь спектр внимания в противоположную сторону — к центрально-евразийской степи? Не предпочтительнее ли постараться стать его преемником и наследником в роли лидера мировой эволюции? Ведь очевидно, что сознательное противопоставление себя могучим силам современности грозит деградацией. Изоляционизм — не ответ; это доказали многие противники Запада — от сегуна Токугавы до Энвера Ходжи. В XX в. были предприняты энергичные и многолетние попытки создать стену между Западом и Россией. Ее строили в Версале западные победители в первой мировой войне («санитарный кордон»), ее планировали в Кремле («граница на замке»), укрепляли в Париже (непредоставление «плана Маршалла» Советскому Союзу). И никогда это закрытие границ не было благотворным для России. Оглядываясь на опыт советского (по существу евразийского) строительства, поневоле приходишь к нелицеприятному выводу, что евразийцы переоценили русский потенциал и недооценили потенциал западный. Фактически ими игнорировалась сложность и креативность европейской культуры, колоссальный потенциал Запада — научный, идейный, художественный, не сводимый к абстрактным идеям. Западная культура не сводится к обличаемым евразийцами материализму, атеизму и социализму. Примитивизация многовековой западной эволюции может служить лишь самоутешением.
Третья: в своем противопоставлении России и Запада евразийцы ради убедительности своей схемы допустили чрезвычайное смешение факторов и обстоятельств. Само название «Евразия» порождает множество толкований, размещающихся между двумя крайними: Евразия — это ни Европа, ни Азия, а нечто третье, особенное; Евразия — это синтез указанных двух миров — Европы и Азии. Относительно нетрудно провести географические границы Евразии, но гораздо сложнее определить баланс европейских и азиатских (или неких третьих) элементов в ее сложной мозаике. Упоение Чингисханом при этом едва ли умнее пренебрежения Европой. В какой мере отношение к Азии складывается у России интимнее и теплее (как утверждают евразийцы), чем у России с Европой? Сознательное антагонизирование великого Запада тоже есть своего рода грех в отношении своего народа, определения его пути, основных союзников, избранных идеалов, и может оказаться препятствием модернизации страны.
Четвертая. Если Азия ближе России, и ее народам следует обратиться на Восток, то в чем должно состоять это новое азиатское увлечение? Евразийцы отделываются общими фразами. Конкретное в данном случае важнее абстрактных рассуждений. А для азиатских народов этих рассуждений так же недостаточно, как и для отвернувшейся от Европы России. Некоторые вопросы попросту не терпят отлагательства. Какова, скажем, роль православия в мире ислама и буддизма? Эти мировые религии могут не удовлетвориться мирным сосуществованием с православным миром. В нашем веке имеет место не только сосуществование, но и противостояние мировых религий. Евразийцы грезили о евразийской империи, являющейся одновременно православным царством, что предполагает совмещение Путь такого совмещения могучих мировых религий ими не указан, и резонно предположить, что такое царство могло бы быть создано лишь путем насильственной христианизации. Насилие это, не говоря уже о реальности противодействия, было бы шагом назад от традиционно русского представления о всечеловечности и всемирности русского духа.
Пятая: выделяя (в качестве воинственно доминирующего в мировом сообществе) романо-германский мир, евразийцы не определили его главных общих черт и, одновременно, его внутренних противоречий. Получилась довольно плоская схема, в которой родовое единство Запада, подвергшееся неистовым сомнениям, о чем свидетельствуют мировые войны дважды только в нашем веке, прописано неубедительно. Одновременно неясно, что именно из западного облика не соответствует российским историко-психологическим канонам. Евразийцы предпочли не указывать и на общечеловеческие каноны во всех регионах земли: науку, эмоциональный набор, родовой быт, политику и т.п. Игнорирование интеграционного общечеловеческого начала искажает характер основных процессов на международной арене.
Шестая: евразийцы подают себя продолжателями славянофильской традиции русской мысли. Но славянофилы, если и критиковали Запад, то призывали Россию к единению со славянским, а не азиатским миром. И славянофилы, верные господствовавшему гегельянству, верили — в отличие от евразийцев — в единую всемирно-историческую логику. Они придавали своим идеалам значение общечеловеческих норм, тогда как для евразийцев существует несколько параллельных культурных потоков, практически не связанных друг с другом. Евразийство оказалось жестко враждебным в отношении попыток утверждения универсализма, тех самых «общечеловеческих ценностей», определенное число которых все же распространилось в ХХ в. среди народов мира.
Седьмая: излишняя комплиментарность в отношении монгольского господства над Русью. Простое обращение к фактам разрушает розовую картину симбиоза Орды и племенной Руси. Возникшее Московское государство возможно и заимствовало многое у Орды, но все его становление было цепью открыто-скрытого противодействия Сараю. При этом нужно помнить, что Золотая Орда располагалась в значительной мере поодаль от России, в Заволжье, и управляла завоеванной страной как бы извне. Ни о каком органичном совместном общежитии нет и речи. Вмешательство в дела православной церкви монголов не занимало — ей была предоставлена определенная свобода деятельности. Налог с Руси и пользование пастбищами — вот чего требовал ордынский хан, и этого было мало для взаимопереплетения и необратимого взаимного влияния двух народов. По Руси был нанесен страшный удар, но переживала она его, полагаясь на зреющие внутренние силы, а не на братание с Ордой. Едва ли эта картина напоминает «взаимопроникновение» двух рас и создание нового народа.
Еще одна сугубо историческая ошибка евразийства — идеализированное изображение допетровской России. В то время, когда ХХ век поставил вопрос о месте России во всем мировом раскладе, задачу выхода на мировые технические, идейные, научные горизонты, самолюбование и воспевание эпохи самоизоляции едва ли имеет прагматический смысл.
В условиях отрешенности от основных источников формирования актуальных народных ценностей евразийское движение оказалось исторически замкнутым феноменом. Оно решительно поднялось и проявило себя в 20-е гг., имело продолжение вплоть до второй мировой войны, но во второй половине века впало в своеобразную спячку, нарушенную феноменальными событиями 90-х годов, когда интерес к евразийству в отсеченной от европейских границ и портов России по понятным причинам возродился.
Глава тринадцатая
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ
Человечеством владеет жесткая психологическая необходимость объяснить мир; но у него нет необходимости объяснить его правильно.
П. Морган, 1983
Анализ и объяснение России, ее внутренних процессов и внешней политики никогда не были легким хлебом для западных специалистов. Закрытая страна, иные традиции, особый менталитет населения, чуждая парадигма восприятия жизни и судьбы, власти и богатства, идеологии и жертвенности, труда и достатка, правды-истины и правды-справедливости. И все же принимая во внимание значительный объем интерпретационной литературы на Западе, правомочно поставить вопрос, в чем заключалась слабость подхода, оказавшегося в целом неадекватным, не сумевшего предсказать гигантской трансформации России, ее поворота, направления этого поворота? Предварительные выводы можно сделать уже сейчас.
Эмоциональная буря, поднятая холодной войной, представила мировой конфликт России и Запада в неверном свете — как столкновение тоталитаризма с демократией, в то время как на самом деле это была исторически обусловленная враждебность догоняющего и догоняемого, враждебность боящегося за свои позиции Запада и стремящихся ускоренно модернизировать свое общество «нетерпеливцев», революционеров — (по нисходящей) от Ленина до Брежнева. Когда-нибудь историки выразят неизбежное недоумение по поводу смертельной вражды двух обществ, одно из которых охраняло свои идеалы, а другое стремилось приблизиться к ним в максимально короткие сроки (применяя, конечно, при этом жесточайшие внутренние меры).
Вопрос о холодной войне как о столкновении двух потоков, движущихся с разной скоростью, но к единой цели (массовая «энергизация» общества за счет приобщения к высшим мировым научно-культурным достижениям) стал просматриваться яснее лишь с крушением коммунизма, как неадекватного способа догнать Запад. Но понадобилось несколько десятилетий, чтобы увидеть эту проблему в ясном свете драмы модернизации. А на протяжении критического периода 1950 — 1990 гг. передовая западная политология отделяла в дихотомическом изображении проблему «коммунизм-капитализм» от проблемы «развитый-развивающийся» мир. Парадоксальным образом вторая проблема попала в тень первой.
Подлинными интерпретаторами российского противостояния Западу во второй половине ХХ в. были не биографы Сталина и Трумэна, а теоретики модернизации. Обратим внимание на эволюцию их теорий.
В теориях, объясняющих догоняющий Запад мир, наиболее видной частью которого являлась Россия, в указанное 40-летие сменилось четыре основных подхода. Первый — «модернизационный» — доминировал в 50-е гг. Он базировался на солидном идейном багаже, накопление которого началось во времена Просвещения.
Модернизм
В середине XX в. активными сторонниками модернизационного подхода были Т.Парсонс, А.Инкелес, У.Ростоу, К.Кер, Л.Лернер, Д.Аптер, С.Айзенстадт. При всех нюансах сторонники этого подхода, доминировавшего на Западе в 1950 — 1965 гг., разделяли несколько базовых ценностей: мир представляет собой единую систему, устремляющуюся общим строем к единому будущему; среди общей когорты держав различимы два типа традиционные и модернизированные, т.е. такие, в которых преобладают либо традиционные ценности, либо отошедшие от традиций в сторону модернистской унификации (Запад); как модернизированные определялись те социальные организации и культурные установки, которые выработал Запад и которые отличались индивидуализмом, приверженностью демократии, капитализму, секуляризацией религиозных традиций, обращенностью к науке. Модернистской точке зрения был свойственен сугубый исторический оптимизм, видение общего перехода от традиционализма к модернизму как магистрального пути исторического развития, убежденность в том, что у каждого государства (даже только что образовавшегося) есть достаточный потенциал для броска к модернистскому будущему, для уверенного подключения к мировой экономике и наиболее передовой демократии, создания царства закона и всеобщей образовательной революции, оставляющей традиционность музеям, а религиозную убежденность церковным учреждениям. Наука не знает границ и космополитизирует элиты всех стран, создавая планетарное сознание и общий язык.
То были златые дни западного оптимизма. Никаких трудностей в отношениях Запада с Россией (отметим, кстати, что для большинства западных интерпретаторов СССР всегда оставался Россией) как с наследницей очень специфического исторического опыта и особой, оригинальной культуры не усматривалось. Сложности виделись лишь в прозелитизме коммунистических фанатиков, в господстве особым образом адаптированной к русским условиям коммунистической идеологии. Стоит отмести большевизм как диковинный вариант западной эгалитаристской теории, освободить Россию от тоталитаризма- коммунизма, как себя с неизбежностью проявят общие для всего мира ценности (а именно западные ценности). Т.Парсонс так писал об этом неизбежном возвращении России: Под покровом идеологических конфликтов, оказавших такое глубокое воздействие, возникает важный элемент очень широкого консенсуса на уровне ценностей, вращающихся вокруг комплекса, который мы часто называем модернизацией.
Важно отметить, что теоретики модернистской школы не считали незападные общества внутренне цельными, гомогенными, самодостаточными. Да и за западным миром они не оставляли привилегий на недостижимую особенность. То была (едва ли не слепая) вера в то, что за исторически случайным выходом вперед Запада последует быстрая модернизация незападного мира, прежде всего России, и мировое сообщество отвратится от злосчастной реальности сегодняшнего дня в пользу лучезарной будущности. Короче говоря, национально особенное в России менее важно, чем то, что внутренне объединяет ее с Западом.
Модернисты не увидели вызова Запада как исторически сложившегося цивилизационного обгона остального мира, для них все дело заключалось в ускоренном развитии науки (которая интернациональна) и максимально быстром внедрении достижений науки в жизнь. В первые послевоенные десятилетия резкое изменение технологии, среды, обстоятельств жизни было названо в Западной Европе американизацией. Но как назвать тот же (пусть более медленный) процесс в остальном мире, в частности в России? Никакого термина, кроме модернизации, не было найдено, и светлая вера в конечное глобальное применение, основанная на победе технологии над идеологией, составляла основу перспективного видения тех, кто рассматривал конфликт России и Запада, конфликт первого, второго и третьего миров в широкой перспективе модернизации.
Эта точка зрения, доминировавшая до второй половины 60-х гг., встретила в дальнейшем препятствия, не поддававшиеся модернистской интерпретации, что и вызвало кризис модернизма как интерпретационной системы. Лучшие умы Запада увидели, что теории линейного прогресса, универсальных ценностей, действенность научного фактора в социальной сфере неадекватны реальности, касается ли дело коммунизма или трайбализма. В общезападной модернистской интерпретации стала все больше видеться идеология, а не хладнокровный критический анализ. Модернизм показал свою главную слабость в определении мотивации действий отдельных обществ, в частности России. Модернизм мог упростить видение международной мозаики, но он заходил в тупик, объясняя внутренние судороги находящегося под прессом примера и ценностей Запада остального мира. Модернисты в лучшем случае придавали смысл хаосу, но они не могли убедительно для всех интерпретировать мотивы и действия таких бросившихся вдогонку Западу стран, как Россия.
В сопоставлении РоссияЗапад модернистская точка зрения, правильно подчеркнувшая сближающее значение технологического обновления, коммуникационного сближения, информационной взаимодополняемости, не усмотрела все же ряд очень существенных факторов, прежде всего (и главное), фактор цивилизационного отличия, разницы в менталитете, стойкого влияния уникального исторического опыта, который делал Россию иным миром (господствуй в ней коммунистическая идеология или нет). В стране, где нет аналога термину компромисс, низок уровень самоорганизации, где фаустовский комплекс был выметен революционной стихией, собственная модернизация означала нечто отличное от модернизации Запада.
Да и на Западе прямолинейность модернизма вызвала волну критики, потеснившую эту точку зрения во второй половине 60-х гг. Критики отказывались признавать Советский Союз гомогенным обществом, культурные различия между Россией и Западом стали видеться более отчетливо, выявилась независимая роль культурного кода. Примитивным стало казаться и деление того, что могло быть межцивилизационным различием, на две простые внецивилизационные ступени традиционную и модернизационную. Традиции у Запада и России были разные, почему же их модернизированное состояние должно было быть единого качества? Какова независимость культурного кода? На чем зиждется уверенность в конечном торжестве модернизации? Перемены могут привести к универсализации техники и менеджеристских приемов, но не к универсализации базовых основ мировидения, веры, кода жизни. Западные критики модернизма вспомнили и известную максиму Ницше о том, что исторический регресс имеет такую же вероятность реализации, как и исторический прогресс. Двигаясь, якобы, по восходящей, смыкаясь где-то в отдаленной исторической перспективе, Запад и Россия на самом же деле, увы, не гарантированы от периодов исторического регресса, а это значит, что направление их развития может на определенных исторических участках оказаться не сходящимся, а расходящимся.
Стало ясно, что модернизационная интерпретация конфликта России и Запада является во многом жертвой идеологии, а не выражением объективного знания. Накал холодной войны, ее влияние на самоанализ все более ощущались по мере того, как самый острый ее период (1947-1962 гг.) стал уходить в историческое прошлое. Очевидными становились и противоположные по направленности процессы. Так, на Западе население хлынуло из городов в пригороды, а в России в то же время лишь увеличивался исход крестьян в города; на Западе этнические зоны становились административными единицами, а в России административные зоны превращались в этнические единицы (с удивительными подарками одного этноса другому, как, скажем, Крым). Где тут параллельность модернизации? На Западе модернизация сохраняла лишь острова бедности, в России она медленно поднимала жизненный уровень.
Реальность требовала более адекватной рационализации, и она была Западом найдена. Наступил второй послевоенный этап анализа дихотомии Запад-Россия.
Антимодернизм
Бинарный код (традиционность — модернизация) был отвергнут. Модернизм как господствующий тип объяснения настоящего и будущего в отношениях России и Запада уступил место идеям второго — более молодого поколения западных интеллектуалов.
Показательной была публикация коллективной монографии «Идеология и недовольство» под редакцией Д. Аптера (1964). Участвовавшие в этой работе видные западные теоретики модернизации объявили о неадекватности своей теории фактам мирового развития, отношениям Запада с прочим миром, в частности, с Россией. Линейная «прогрессивная модернизация» оказалась неосуществимой. Пожалуй, наиболее важным было определение авторами «идеологии как культурной системы» — это был шаг в верном направлении. Нельзя было далее все идеи мира подавать вышедшими только из западного источника, следовало учитывать культурное разнообразие мира. Противостояние Запада с Россией уже невозможно было изображать только понятной широкой западной публике схваткой идеи свободы с идеей социальной справедливости. Следовало больше учитывать органическое своеобразие России. Существенным фактом было то, что наиболее пытливые умы Запада усомнились в мировой модернизации, если она не будет учитывать упрямые факты специфического исторического развития, догматы религии, культурное своеобразие, ментальную особенность. Категории культуры и социальной структуры впервые были показаны не как поверхностная виньетка на фоне человечества к индустриализации и демократии западного толка, а как базовые, определяющие особенности развития отдельных регионов, оригинальных цивилизаций. Оптимистической эволюционности и вере в общую цивилизационную дорогу был нанесен удар. Райт Миллс выдвинул тезис об отношениях между историей и биографией. А биографии у Запада и у России были свои и чрезвычайно разнообразные.
Парсонс, Айзенстадт, Белла и другие лидеры модернизационной интерпретации приложили в середине 60-х гг. немалые интеллектуальные усилия, чтобы модернизм мог выстоять перед новым типом мирообъявления, но в конечном счете оказались бессильны перед выходом вперед новой группы интерпретаторов, которых не устраивало сведение мирового развития к противоборству традиционализма с модернизмом.
Новая волна прежде всего обратила внимание на особенности развития всех незападных регионов, России в первую очередь. Прежний постулат «всемирного единства» уступил место отделению лидеров индустриального развития от стран, ищущих оптимальный путь развития. Н.Смельсер, Дж. Нетл, Р.Робертсон, Дж. Гузфилд, А. Голдторп отдали дань исследованию традиционализма и именно с этого угла начали рассматривать мировое противостояние, кульминацией которого была поляризация Запада и России. В конечном счете ими было создано новое видение проблемы, суть которого заключалась в том, что мировая история представляет собой не плавную эволюцию, а совокупность жесточайших катаклизмов, что Россия, как и прочие регионы, не плавно вплывает в расширяющийся ареал Запада, а рвется в будущее сквозь трагедии войн и революций. Б.Мур предложил в 1966 г. заменить понятия «модернизация» и «эволюция» понятиями «революция» и «контрреволюция». В центр дискуссий встали понятия мирового первенства, эксплуатация одного региона другим, мировой стратификации, значения неравенства для двусторонних отношений. Россия и Запад перестали видеться силами, следующими параллельными курсами к единому будущему. Модернизация — эволюция уступила место конвульсиям — революции.
В возникшей — и господствовавшей примерно в десятилетие между 1965-1975 гг. — точке зрения на проблему Запада и внешнего по отношению к нему мира появились новые идеи, определившие многолетнюю стойкость новой парадигмы. Речь, во-первых, идет о представлении, что в мире происходит гигантская крестьянская революция, бунт мировой деревни против мирового города. Во-вторых, обозначилось противостояние и подъем желтой и черной рас. В-третьих, западная культура после периода нарочитого гедонизма породила массовую культуру, нашедшую восхищенных адептов в городах незападного мира. В-четвертых, молодежь Запада и России потеряла прежнюю, основанную на идеологии, взаимную подозрительность — и этот процесс пошел и вширь, и вглубь. Результатом явилось создание нового климата, в котором более, чем прежде, признавалось различие Запада и его восточных соседей, отрицалась параллельность развития. Дихотомия традиционализма (как синонима отсталости) и модернизма сменилась более сложной картиной. Характерным стало подчеркивание «капитализма» как основополагающей черты Запада, как причины противодействия Советской России. Для взаимозависимости и единого будущего не осталось более места. Капиталистический Запад потерял ауру безусловной рациональности, пафоса освобождения человечества и стал в подаче антимодернистов жестоко жадным, несущим соседним регионам беды, поощряющим анархическое развитие.
Все это как бы приподняло Россию, сделало ее носителем легитимной альтернативы. Тем более, что историки-«ревизионисты» как бы сняли с Москвы вину за начало холодной войны.
Сторонники антимодернистского направления сняли с Запада ауру сугубого носителя прогресса, а Россию перестали изображать как олицетворение агрессивного идеологически окрашенного традиционализма. Они высветили бюрократический характер западной государственной машины, показали репрессивную сторону западной демократии, и в то же время «простили» России импульс изоляционизма и антизападной враждебности как синдром, частично, непонимания Запада, частично результат западной бесцеремонности. Стилмен и Пфафф писали в 1964 г., что наивно видеть в Советском Союзе полномасштабную угрозу Западу, поведение СССР на внутренней и внешней арене обусловлено именно недостаточным потенциалом полновесно ответить на вызов Запада.
Антимодернисты пошли еще дальше. Они признали демократию практически недостижимой в развивающихся странах, а в той мере, в какой СССР был развивающейся страной, он разделял эту оценку. Превозносимый прежде свободный рынок (колыбель демократии и т.п.) стал подаваться инструментом гарантированного удержания незападных стран в состоянии неразвитости и отсталости. Соответственно, социализм даже российского типа получил право называться орудием прогресса, достигаемого в борьбе с западными ценностями. Запад подвергся небывалой критике. Разумеется, Запад знал и Маркса, и Шпенглера, но никогда еще критическое умонастроение не было практически господствующим. Не рыночный механизм, а социализм стал подаваться дорогой в будущее. Впервые — и в единственный раз — Россия стала для Запада едва ли не примером развития.
Частично это можно объяснить конкретными событиями эпохи: русские первыми стали использовать энергию атома в мирных целях, первыми вышли в космос, создали суда на воздушной подушке, синхрофазотрон и т.п. Индивидуализм и жадность Запада перестали видеться несравненным источником материального прогресса и морального совершенствования. Одновременно СССР приобрел ауру едва ли не «земли будущего» для очень влиятельной части западных интеллектуалов. Запад впервые в своей истории одновременно стал ироничен по отношению к самому себе и терпимо-восторженно внимателен по отношению к России как единственному на тот период полновесному ответу на западный модернизационный вызов. Не говоря уже о том, что марксизм на Западе приобрел черты ленинизма. Один из ведущих западных идеологов того периода — Уолерстайн — поставил все точки над «i»: «Мы живем в переходный период, двигаясь в направлении социалистического способа производства».
Антимодернизм «держал Запад под подозрением», а коммунистический Восток подавал как волну будущего до второй половины 70-х гг., когда энергия радикальных социальных группировок, подъем третьего мира, самобичевания историков-«ревизионистов» и героизация восстания «мировой деревни» стали иссякать. Материализм в очередной раз преградил путь пусть высоким, но надуманным идейным построениям. Консерватизм впервые вошел в политическую «моду» после 50-х годов, прежние маоисты (скажем, Д.Горовиц в США и А.Леви во Франции) превратились в яростных антикоммунистов. Радикализм 60-70-х гг. ушел в историческую тень. Разрядка Запада с Россией стал оцениваться сугубо критически, поведение Советской России в третьем мире снова рассматривалась как реальная угроза Западу, интеллектуальный флирт с социализмом был окончен по многим причинам. Одной из них было то, что СССР отнюдь не приобрел «интеллектуальной свежести» в конформистской обстановке правления Брежнева.
Постмодернизм
На интеллектуальную арену Запада вышло третье за послевоенный период направление в мирообъяснении — постмодернизм, который господствовал с конца 70-х до начала 90-х годов. Этот вид социальной интерпретации отбросил прежнее антимодернистское самобичевание, снял с Запада «вину» за беды мира (в частности, за беды России), и постарался посмотреть на мир (в том числе и на проблему Запад — Россия) под новым углом зрения — менее идеологически, более «объективно», заведомо более отрешенно. Вождями постмодернизма в экономической теории были С.Лэш, Д.Харви, в теории культурного развития мира — Ж.-Ф. Лиотар, М.Фуко [6].
Постмодернизм «победил» антимодернизм простым вопросом: если будущее за социализмом, то почему Россия не дает Западу образцы такого будущего? Какой смысл в радикализации Запада, если это не приносит ему обновления, не оживляет его экономику, мораль, устойчивые ценности? Антимодернисты отказались видеть в России угрозу, постмодернисты решительно отказались видеть в ней пример. Призыв использовать русский опыт для Запада стал казаться аберрацией мышления. Склеротическое мышление русских в 80-е годы не только не привлекало, но отталкивало. То, что прежде привлекало западных критиков, теперь подавалось апофеозом примитивной реальности. Идеалы левых и либералов просто перестали соответствовать реальности. Запад строил новый технологический мир, а третий и второй миры (с Россией во главе) лишь покорно следовали за технологическим и идейным лидером, роль которого Запад выполнял безусловно. Постмодернисты считали важнейшим фактором культурной и материальной жизни осуществленный Западом «новый и невообразимый бросок»». И никто пока не смог повторить этого поразительного, проделанного Западом пути. Запад, хороший или плохой, но лучший из миров: «Постмодернизм отображает внутреннюю правду вновь возникающего социального порядка позднего капитализма». Элита западной мысли пришла к выводу, что Россия и ее доморощенный социализм никак не представляют собой технологический или социальный пример для широко критикуемого Запада. Что особенно нашли привлекательным в западном мире (как противостоящем России и остальному миру), так это возможность для личности углубиться в частную жизнь, выбрать любой путь, любые, самые оригинальные идеи в качестве путеводных.
Здесь мы приближаемся к сердцевине постмодернистского видения мира, его особенности в оценке дихотомии Запад — «не-Запад». Перенося фокус внимания на личность, на персональную судьбу, постмодернисты — как модернисты до них и вопреки антимодернистам — выдвинули вперед принцип универсальности мира, способности повсюду в нем пойти собственным путем. Разрыв между Западом и вторым и третьим мирами как бы нивелируется — ведь речь идет не о компактных государственных группировках, а об индивидуальностях, о персональной судьбе, которая может быть в принципе схожей у представителей всех трех миров. В этом смысле постмодернизм снова как бы замаскировал революционизирующую сущность 500-летней непрерывной революции Запада.
В указанном смысле российский социализм — эффективный или неэффективный — для постмодернистов оказался не звездой будущего, а почти что анафемой. Конец утопий и «прогрессивных идеологий» означал помимо прочего, что Запад и Россия идут к одному будущему, и Россия в этом походе сильно отстает. Радикальный антимодернизм потерял всякую привлекательность как бесполезно сбивающий с толку и сугубо поверхностный в высокой оценке незападных (российских) ценностей. Постмодернизм в отличие от модернизма не делил мир на «современную» и «архаичную» его часть (к которой явственно примыкала Россия). Постмодернизм отказался от противопоставления модернизма и традиционализма, настаивая на том, что существуют универсальные ценности, но они не сугубо западные, а более широкие. Запад разделяет их как часть света, получившая свободу выбора. Когда через энное время такую свободу получит Россия, она тоже ощутит прелесть локального, частного, особого, незаангажированного, раскрепощенного.
Так постмодернизм оригинальным образом «связал» распадавшийся по социальному признаку мир. В интересующем нас ракурсе он отказался подать Запад как особый регион, ведущий остальной мир к переменам, зовущий за собой, корежащий местные традиции. Своей иронией постмодернизм буквально убил идеализм идеологически ориентированных теоретиков. Но что постмодернисты могли дать взамен (мы имеем в виду макротеорию) на фоне эпохальных мировых сдвигов 1989 — 1991 гг., нарушивших устоявшуюся картину мира, поставивших противостояние Россия-Запад в соврешенно иной контекст, а затем и ликвидировавших это противостояние? В известном смысле после этой революции завершилась своеобразная изоляция России, она сама раскололась, обнаружив себя на карте в почти допетровских пропорциях. Потребовалось новое осмысление проблемы усилившегося Запада и ослабевшей России.
Неомодернизм
Наступила следующая, четвертая фаза послевоенного осмысления отношений Запада и России, в которой западные теоретики во многом находятся по настоящее время (конец 90-х гг.). Феноменально быстрое крушение того, что еще совсем недавно рассматривалось как реальная альтернатива Западу, вызвало среди западных теоретиков своеобразный шок. Как пишет К.Джовит, «почти половину столетия границы в международной политике и в идентификации ее участников напрямую определялись наличием ленинистского режима с центром в Советском Союзе. Исчезновение его представило собой фундаментальный вызов этим границам и идентичностям… Исчезновение границ чаще всего имеет травматический эффект — тем более, что они были определены в столь категорических формах… Теперь мир снова вступил в период Творения, переходя от централизованно организованного, жестко скрепленного и истерически болезненно относящегося к непроницаемости своих границ состояния к новому, характерному неясностью и всеобщим смешением. Теперь мы живем в мире, хотя и не лишенном формы, но находящемся в состоянии Творения».
Рухнувший в России социализм заменили достаточно неясные структуры, не сумевшие определенно выстроить государственную пирамиду, но словесно обозначившие свою приверженность сближению с «новым Западом» на основе ослабления роли государства в экономике, приватизации, перехода к рыночным структурам. В России началась драма верхушечного строительства капитализма, что в условиях отсутствия стабильности в государстве и обществе (и, главное, поразительной неподготовленности населения, исповедовавшего ценности, далекие от «фаустовского комплекса» и того, что на Западе называют «протестантской этикой») обернулось жестокими общественными конвульсиями.
Концептуализация происходящего в России явилась крупным вызовом западной общественно-исторической теории. Но уже в 1990 г. С.Лукес сделал заключение: «Отныне мы должны исходить из того, что будущее социализма, если у него еще есть будущее, лежит в рамках капитализма». Мир снова, как и 40 лет назад, стал видеться универсальным в виде огромной пирамиды с Западом на вершине. Ф.Фукуяма объявил о конце истории, так как даже Россия отказалась видеть альтернативу либеральному капитализму. Единый мир, универсальные ценности, идейная и материальная взаимозависимость снова стали рассматриваться главными характеристиками мира, где Запад выиграл крупнейшее в XX веке состязание, сделав противопоставление России Западу бессмысленным, по крайней мере, на одно поколение. Дело не только в крахе Организации Варшавского договора и СССР. Задолго до этого, в 80-е гг. Запад как бы ощутил новый подъем — экономический, идейный, моральный. СССР явно отставал, привлекательность его общественной модели ослабевала, в его будущность перестали верить даже «столпы» коммунизма из Политбюро ЦК КПСС.
Вместе с тем, новые индустриальные страны Азии делали свой замечательный рывок на сугубо капиталистических основах, такие идеологи, как П.Кеннеди, указали на возможность своего рода присоединения к лидерству Запада, претендентов, подобных России, если они не увязнут в идеологических спорах и мобилизуют возможности свободного предпринимательства. Рейганистская Америка и тэтчеристская Британия стали лицом Запада, новый свободный капитализм — его знамением. Неолиберализм Клинтона, денационализация экономики в странах от Франции до Скандинавии как бы оживили «фаустианскую» силу Запада, ослабили его социал-демократические «путы». Такие теоретики, как Дж. Коулмен, призывали к новой героике Запада — посредством освобождения рынка придать западному обществу новую энергию, прекратить сибаритский регресс, оживить социальную жизнь, дать более надежный шанс на лидерство и в следующем тысячелетии. Россию как бы звали в это новое свободнокапиталистическое предприятие, а она словно забыла о неимоверных трудностях и тяготах присоединения к Западу, характеризующих русскую историю со времен Петра I. Неофиты «смелого западничества», позабыв об уроках отечественной истории, бросились в 1991 г. «на Запад», стремительно меняя прежние формы общественной и экономической жизни страны.
Из победы Запада и поворота России в его фарватер западные теоретики сделали определенный вывод. «Четвертая волна», четвертая интерпретация, названная Э.Тирьякьяном и Дж. Александером «неомодернизмом», привела Запад к выводу, что «поскольку возвращение к жизни свободного рынка и демократии произошло в общемировом масштабе и демократия, и рынок категорически являются абстрактными и всеобщими идеями, универсализм снова стал живительным источником социальной теории». Рынок, столь обличавшийся 20 лет назад, стал орудием прогресса, объединительной мировой силой, рациональным инструментом оформления отношений Запада с восточными и прочими соседями. Как и 50, 100 и 300 лет назад мир стал понятным, а его части соподчиненными: локомотив Запада тащит гигантский поезд, он его движущая сила, а среди вагонов затерялся и уменьшившийся в размерах вагон с надписью «Россия». И это право сильного на руководство стало подаваться как вызволение духа свободы, демократии и справедливости. Дух рынка стал подаваться духом человечности, переход России из состояния самостоятельной попытки модернизации к подчиненному положению «ученика Запада» — ярчайшим примером триумфа универсальных (т.е. западных) ценностей. Дж. Александер писал: «Михаил Гобачев вторгся в драматическое воображение Запада в 1984 г. Его лояльная, все возрастающая всемирная аудитория со страстью следила за его эпохальной борьбой, ставшей в конечном счете самой продолжительной общественной драмой за весь послевоенный период… Она произвела на аудиторию своего рода катарсис, который пресса назвала «горбоманией». Запад приветствовал героя, снова сделавшего мир понятным, «закрывшим» социальный вопрос, лихорадивший Запад со времен Маркса, постаравшегося сделать Россию партнером Запада, сделавшего возможность вызова западной гегемонии отложенной в будущее. «Некогда мощные враги универсализма оказались историческими ископаемыми» [17].
Окружавшие Горбачева политологи и экономисты несомненно следили за волнами господствующей западной мысли, и они никогда не пришли бы к воспеванию рынка, скажем, в 60-е годы, когда на Западе царил другой архетип. В атмосфере победы неолибералов-рыночников в рейганистско-тэтчеровском мире лучшие умы России привычно поверили в «последнее слово». Так до них верили в деятелей Просвещения, в Фурье, Прудона, Бланки, анархизм, марксизм, ницшеанство. Сработал рефлекс. В системе Россия — Запад этот рефлекс привел между 1989 — 1991 гг. к существеннейшим результатам. Россия покончила с противостоянием и постаралась встать по одну сторону с Западом. Трудность представили лишь всегдашние обстоятельства истории и географии.
Последовавшие попытки реформы в России многими на Западе были встречены скептически. Там не преминули отметить «упрощенчество» Дж. Сакса, консультанта по реформам при российском правительстве, и указали на то, что «новый монетаристский модернизм игнорирует жизненные потребности в социальной солидарности», не говоря уже об исторической особенности России. «Такие институциональные структуры как демократия, закон и рынок функционально необходимы в определенных случаях… однако они не являются исторически неизбежными или линейно достигаемыми результатами, равно как и панацеей для решения внеэкономических проблем». Создание рынка, государства, закона или науки зависит от, так сказать, идеалистических представлений, стратегической позиции, истории, солидарности определенных социальных групп. Все это отметили создатели наиболее влиятельной ныне парадигмы мирового развития — неомодернисты.
Оценивая предварительные результаты этого главенствующего ныне теоретического направления в западной политологии, вспомним западную же мудрость десятилетней с небольшим давности: «Модернизационная теория служит идеологической защите доминирования западного капитализма во всем остальном мире». Глобализация прекрасно выглядит в теоретических работах ранних и нынешних модернистов, но в реальной жизни минимальная степень реализма требует признать культурные и политические асимметрии между развитым центром и огромной околозападной периферией. И еще один ключевой момент. Как пишет Ф.Бурико, «характер и степень модернизации можно определить по тому, как мы определяем солидарность». Если современный западный мир забудет об этом условии модернизационного развития, его достижения 1989 — 1991 гг. обесценятся.
Неомодернизм конца ХХ в. имеет очень важную особенность. Впервые — на волне глобального успеха — Запад начал медленно, но верно приходить к выводу, что хотя он и преодолел серьезнейший в своем 500-летнем подъеме вызов (Россия), но при всем могуществе, уже не может с гарантией полагаться на мировой контроль. Своего рода предвестием были идеи П.Кеннеди, впервые, возможно, со всей академической серьезностью указавшего Западу не просто на теории в духе Шпенглера-Тойнби (что все мировые империи в конечном счете закатываются), а на поразительную новую реальность, что при всем могуществе Запад уже не может диктовать свою волю огромной Азии [21]. 16 % населения, которые приходятся на белую расу, не могут при всем их могуществе диктовать волю остальному миру. Выигрывая на русском фронте, Запад, возможно, теряет на дальневосточном. Как оказалось, Вебер был не совсем прав, делая главным источником творческой активности протестантскую этику. Конфуцианство и буддизм во многих отношениях эффективнее использовали конвейер Форда. Предоставив трудолюбивым азиатам часть своего рынка, Запад, возможно, сыграл против себя.
Итак, послевоенный период западного мыслительного творчества как бы завершил полный круг. Западные идеологи начали мироосмысление после 1945 г. с идей общемирового порядка (ООН), подвергли критическому анализу вселенский оптимизм в 60-е годы, мирились со множеством путей в постмодернистских конструкциях и завершили круг гимном демократии и рынку как глобальному общему знаменателю.
Россия — как объект исследования — занимала в этом 50-летнем анализе качественно разные места. Модернисты первого послевоенного периода видели в ее социальном эксперименте искаженный путь к тем же западным ценностям. Антимодернисты 60 — 70-х гг. признали ее право на оригинальное развитие и некоторое время пребывали в иллюзиях. Постмодернисты игнорировали ее, разочаровавшись в российском социальном опыте, но готовы были предоставить ей «самостоятельный шанс». Неомодернисты отвергли русский социализм как параллельный путь и снова начертили магистральную дорогу, пролагаемую Западом как авангардом, мысли, деяния и технология которого имеют первостепенное значение для всех.
Собственно конкретный триумф Запада длился недолго — с присоединения России к Западу в битве с мусульманами в Персидском заливе до тупика, в который зашел Запад (теперь уже никак не по вине России) в прежней Югославии, Сомали, Руанде, Алжире. Новый мировой порядок «продержался» между январем 1991 г. и весной 1992 г., между сбором под знаменами Запада против Ирака и агонией Югославии, в которой основные мировые силы уже не держались общей позиции, в которой Россия заняла отличную от англо-французской — еще более отличную от американской (не говоря уже о германской) позицию. Партнерство России и Запада довольно быстро прошло эйфорическую стадию — от мальтийской встречи (1988 г.) Горбачева и Буша до подписания Договора по стратегическим вооружениям (СНВ-2) в январе 1993 г. президентами Ельциным и Бушем. Далее наступили суровые будни.
Интерпретация внешней политики
Поскольку сложности вызвал анализ самой антизападной модели внутреннего устройства России, непростым оказалось и осмысление Западом внешней политики Советского Союза в послевоенное 50-летие.
У западных интерпретаторов поведения крупнейшей не зависимой от Запада силы, возникли немалые сложности. Выдвинутая Дж. Кеннаном модель «заполнения вакуума» — наиболее популярное объяснение советской внешней политики в 40 — 50-е гг., стала терять сторонников. Новые факты международной жизни подорвали ее состоятельность. Как совместить тягу к «заполнению вакуума» с уходом советских войск с территории Дании, Норвегии, Ирана, Австрии, Румынии, с отказом от военных баз в КНР и Финляндии? В качестве объясняющей поведение России теория «вакуума» должна была потесниться под напором несоответствующей этой теории реальности.
Новый главенствующий в западной политологии стереотип взаимодействия с Востоком, который можно назвать моделью воспитания, («привязки»), был выдвинут на авансцену западного теоретизирования в 60-70-е годы усилиями группы политологов, среди которых выделяются Г.Киссинджер и М.Шульман: поведение России в противостоянии Западу — величина переменная, не исключающая дружественности, и зависит от ответных — позитивных или негативных — шагов Запада. Сторонники идей «поддаваемости России воспитанию» были уверены в своей способности стимулировать проявления «позитивных» черт советской внешней политики и свести к минимуму «негативные» проявления. Охладил пыл адептов этой школы как всегда конкретный политический опыт. Нежелание «воспитуемых» встать в позу послушных учеников (в Эфиопии, Анголе, Мозамбике и, конечно же, в Афганистане) привели в 80-е годы к кризису этой концепции. Их наследники в 80-е гг. не сразу осознали возможности диалога с вооружившейся «вселенским гуманизмом» горбачевской командой.
Итак, в чем просчитались, что просмотрели советологи, кремленологи и руссисты?
Во-первых, они безусловно преувеличивали степень стабильности и мощи объекта своего изучения. В общем потоке слышны были трезвые голоса. Скажем, к ним можно отнести «ревизионистскую» литературу 60-70-х гг.; интерпретацию советской политики С.Амброузом в «Подъеме к глобализму» (Новый Орлеан, 1983); обстоятельный труд «Стратегия сдерживания» Дж. Геддиса (1982). Но доминирующая масса политологической литературы Запада уверовала (и убедительнейшим образом убеждала других), что СССР — супердержава такого масштаба, что ей не страшны конфликты «по всем азимутам», что она готова (и способна) ринуться одновременно к теплым водам Индийского океана и к прохладной Атлантике. В целом основная продукция западной политологии покоилась на неверной базовой посылке — чрезвычайном преувеличении устойчивости и потенциала Советского Союза, как внутреннего, так и внешнего. Западная политология не видела внутренних противоречий советского общества, того, что большевики по-своему решили проблему межэтнического единства (Запад считал его данностью), что экономика СССР с трудом воспринимает новации, а система управления страной имеет критические дефекты. Иными словами, внешность маскировала внутренний мир, куда западные аналитики проникали с большим трудом. Одним из главных результатов этой переоценки было восприятие многих оборонительных действий советской стороны как наступательных, что держало мир в состоянии колоссального напряжения.
Во-вторых, в оценке советского общества западные политологи исходили из той презумпции, что внутри него идет борьба демократов и консерваторов, что тоталитарная система мешает нынешним и потенциальным диссидентам трансформировать общество в направлении западного образца. Позднее пришлось убедиться, что большинство диссидентов боролись прежде всего за собственную самореализацию; что объясняет поразительный факт невозвращения диссидентов на родину после 1991 г. (в отличие от 1917 г.). Запад переоценил значимость нелегальной оппозиции, неверно определил ее силу, характер и цели. Это помешало ему увидеть реальные противоречия советского строя.
В-третьих, чрезмерным оказалось то значение, которое придавали на Западе эффективности государственной машины, называемой по привычке тоталитарной. Бедой Советского Союза и России была абсолютно недостаточная эффективность государственного аппарата, сугубо словесная реакция на политику центра, отсутствие подлинно значимых рычагов регуляции национальной жизни. Наблюдая за исследуемой страной из своих государств, западные политологи наделяли СССР чертами постиндустриальной страны, тогда как она всего лишь стремилась выпутаться из феодальной неэффективности.
В-четвертых, Коммунистическая партия представлялась всемогущим механизмом, управляемым ЦК — интеллектуальным колоссом, полагающимся на тотальное отслеживание противников режима. Однако в решающие годы и месяцы своего кризиса партия предстала перед всем миром как давно лишившаяся всякого социального (не говоря уже о революционном) пафоса бюрократическая машина, не реагирующая даже на акции по собственному уничтожению. Совершенно ясно, что Запад не проследил и не понял эволюции КПСС между 1956 и 1991 гг., не увидел смягчаующей функции «застоя», не оценил гуманизации некогда почти террористической организации, долго не мог увидеть собственного союзника в столь яростно обличаемой номенклатуре. Кремленологи не усмотрели в деятельности ЦК КПСС борьбы автохтонов и интернационалистов, не оценили по достоинству функции аппарата и ближайшего окружения генерального секретаря, не учли изменения стиля и пафоса деятельности партийного руководства — той силы, которая, как показала история, оказалась отнюдь не враждебной западным идеалам.
В-пятых, армия (и в целом оборонная среда) получила неадекватную интерпретацию. Завороженные числом танков, западные специалисты не увидели отсутствия подлинно наступательных элементов — агрессивного боевого духа, поощрения самостоятельных действий, идеологии порыва, поощрения спартанского самоотрешения. И, что уж совсем удивительно, западные специалисты не оценили изменения психологической обстановки в казарме — появление межрасовой и этнической вражды, раскол между солдатами, сержантским и офицерским корпусом. Только слепой заданностью можно объяснить невнимание западных специалистов к факту полного безразличия советского военного руководства к современным формам ведения боевых действий, продемонстрированным между Фолклендами и «Бурей в пустыне». Герои Тома Клэнси, а не реальные русские генералы, фигурировали в стратегических обзорах западных военных журналов. Между тем этих реальных генералов Запад мог видеть на переговорах по ОСВ — СНВ и, что важнее, на афганском театре военных действий.
В-шестых, и это, пожалуй, главное. С упорством, достойным лучшего применения, западные эксперты и историки не оставляли за Советской Россией права на собственную цивилизационную особенность, на особенность русского менталитета, на поразительно уникальный восточнославянский и евразийский опыт, на сложившуюся веками парадигму народного мышления, на безусловно отличный от западного менталитет их восточного потенциального противника. Знакомые клише переносились на русскую почву, советскому президенту приписывался образ и стиль, понятный по американскому аналогу, система управления и кризисного реагирования интерпретировалась в западных терминах и понятиях. Главная ошибка в восприятии 90-х годов — непонимание значимости отхода КПСС от руководства государством, осуществленного еще до августа. В той мере, в какой мы владеем аналитическим материалом западных авторов, искавших ключевую точку отсчета «крушения советской империи», можно утверждать, что они не увидели ее, а она была в ликвидации промышленных отделов райкомов — горкомов — обкомов, что сразу же изменило систему власти, распределения и менеджмента в советской экономике. По существу рухнула единственная (хотя и малоэффективная, волюнтаристская) пирамида общегосударственной власти. Тот день, когда М.С. Горбачев определил задачу КПСС как сугубо идеологическую — еще до избрания его президентом и еще, разумеется, задолго до ликвидации пресловутой шестой статьи конституции, — был днем заката Октябрьской революции 1917 г. В западной политологии это решение было воспринято в основном как маневр реформатора в борьбе с консерваторами, хотя само принятие этого решения стало возможным лишь в отсутствие всякой консервативной оппозиции.
Вообще западные интерпретаторы российских событий, находясь в мире привычных для себя представлений, немало туману напустили по поводу этой самой «консервативной оппозиции», некоего противоборства Горбачева с Лигачевым. Разве не ясно было, что, меняя трижды состав Центрального Комитета, Горбачев уже давно избавился даже от потенциальных оппозиционеров в ЦК.
Потребность западных аналитиков в контрастной картине, в живописании битвы темных сил со светлыми вообще повсюду проглядывается в 90-е гг. и свидетельствует о том, что источником информации для них были радикал-демократы России. В роли темных сил перебывала череда организационных импотентов от Лигачева до Руцкого. Нигде и никогда за ними не шли значительные политические силы, никогда они не пользовались подлинно массовой поддержкой, но неосоветологи продолжают следовать многолетней парадигме. Это в общем-то нехарактерное для Запада качество — поиск «злодеев» проявило себя в данном случае как нельзя более контрастно.
Словно заразившись идейной непримиримостью русской политической сцены, очень многие западные советологи уже в 1990 и, конечно же, в 1991 годах (еще до августа) начали переходить в стан «мятежного русского президента». С несвойственным для хладнокровных обычно западных обозревателей энтузиазмом они обозначили волну поднявшихся в российском парламенте сил как носителей, во-первых, демократических ценностей, и, во-вторых, как более эффективных устроителей государства. Президент Буш еще держался традиционного курса, а значительная доля американских политологов уже выступила с критикой «излишней» сосредоточенности на фигуре Президента СССР. Это помогало легитимизации новых российских политических сил, и как позиция эта поддержка может быть понята. Но одностороннее определение указанных сил в качестве конструктивных и несущих демократические ценности было, мягко говоря, упрощением ситуации.
Почти все журналисты, аккредитованные в Москве, в опубликованных на Западе книгах подали свою версию «второй русской революции». Профессионализм западного журналистского корпуса известен, он не нуждается в комплиментах. И все же у читателя складывается впечатление, что даже лучшие из очевидцев пишут «летопись» событий, перемежают факты личностными оценками, не посягая при этом на макроанализ случившегося. А случилось немалое: рухнула вторая сверхдержава мира, и объяснения типа того, что «плод перезрел», что за 70 лет строй просто сгинул, недостаточны для жаждущего объяснений читателя как по ту, так и по эту стороны. Как частные очевидцы событий западные журналисты вне подозрений, но им всегда требуется «стори» — связный рассказ с кульминацией и развязкой, с положительными и отрицательными героями, с эпикой и патетикой (чаще всего абсолютно не согласующимися с серыми буднями реальной жизни). Скажем, во всех основных кульминациях 90-х годов (август 1991 г., декабрь 1991 г., весна 1992 и 1993 гг, октябрь 1993 г., декабрь 1993 г.), наиболее поразительным фактом было глухое молчание подавляющей части народа. А в репортажах журналистов, поставляющих основной материал специалистам по России, толпы народа бушевали и рвались к действию.
Возможно, западной объективности «вредит» тема любимого героя. Между осенью 1985 г. и весной 1991 г. таким героем был генсек и президент СССР, после — президент России. Любимому герою прощается все, поскольку средства оправданы высшей целью, а в наличии таковой западные специалисты предпочитают не сомневаться. Даже доверчивый русский народ позволил себе минуты сомнений, но серьезные западные специалисты у скептических русских видят лишь тайную тоску по утраченному. В целом тема внутренней критики действий кремлевского режима стала в 90-е годы очень нелюбимой среди западных экспертов — тех самых, которые в 70 — 80-е гг. сражались за права отдельного человека. Но в десятилетие 90-х они «внезапно» решили, что все средства «реформаторов» хороши, что брюзжание вредно, что принципы — вещь гибкая.
Между западным руссоведением и российским самосознанием образовался своего рода провал в отношении «послекоммунистического синдрома»: в России значительная часть населения еще разделяет коммунистические взгляды, с которыми, не мудрствуя лукаво, попросту связывает свою жизнь, триумф в великой войне, декларативную основу учения. Российские критики и противники коммунизма горды скорым уходом его с главенствующих высот, заслугу чего они (справедливо) видят в собственных действиях. Ни в том, ни в другом лагере нет и в помине стремления «покаяться перед всем миром». Напротив, правящая элита ищет международного признания и одобрения столь скоро осуществленной ими развязки с русским коммунизмом;
позиция западных экспертов иная — они видят Россию виновной в коммунистическом зле, в навязанных другим народам режимах, в прежнем тоталитарном искажении основ жизни, попросту в соучастии в одном из преступлений ХХ в.; происходит полное размыкание сторон, и это очень вредит западным обозревателям и интерпретаторам постсоветских событий. Подспудная тема необходимости покаяния создает представление, что у современной России есть некий долг, который она должна отдать мировому сообществу. До тех пор, пока это недоразумение будет существовать, страдающей стороной будут общие отношения России и Запада.
Существенно поднят и наиболее актуальный вопрос: годятся ли западные экономико-политические рецепты России? Не счесть числа конференциям и симпозиумам по макровопросам (рынок, демократия) и более мелким (конвертируемость рубля, частное владение землей), в которых западные специалисты предоставили цельные (и не очень) советы, рекомендации, проекты российского переустройства. Во второй половине 90-х гг. только ленивый в России не признал ограниченную ценность данных советов — настолько очевидны экономические и политические сложности. Мир западного анализа реагирует не только без исконной четкости, но и, по существу, игнорирует саму возможность несоответствия западного анализа трудной российской действительности. Западная политическая наука призывала Россию к жертвам, которые она никогда не рекомендовала бы собственным правительствам. Фактически, она предлагала провести еще один исторический эксперимент, не будучи уверенной в удачном исходе. Легкость в отношении российских жертв подрывает главное: традиционное русское уважение к западной мысли, экспертизе, подходу, моральным основам, способности понять, в конечном счете к христианской этике.
Из всего сказанного вытекает следующий вывод. Положительным итогом уходящего десятилетия для России является открытие миру, удаление изоляционизма на задний план, тяга к сближению с Западом. На этот счет у российского населения и прежде всего российской интеллигенции есть глубокие симпатии. Именно они призваны погасить паранойю прежних лет, лишить оснований ксенофобию, обеспечить стране воссоединение с западной частью мирового сообщества. Ради реализма признаем, что часть этих симпатий, ориентирующаяся на традиции западного гуманизма, крепка, но другая часть, исходящая из особенностей русского менталитета и недостаточного знакомства с Западом — иллюзорна.
Западная политология является, без преувеличения, активным участником совершаемого Россией поворота. Каким будет финал этого поворота сейчас не может сказать никто, настолько не определились формы российской реальности. В этой критической обстановке важно внести элемент трезвого анализа, понимания — если не симпатии. Интеллектуальная и моральная поддержка Запада сейчас нужна как, возможно, только в 1941 г.
Глава шестнадцатая

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ БАРЬЕРЫ

Десять англичан тотчас заговорят о подводном телеграфе… десять немцев — о единстве Германии… десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется «клубнички», а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос о будущности России и упадке Запада.
И.С. Тургенев , 1867
Любое явление, имеющее начало, имеет и конец. Завершенность, конечный характер такого исторического феномена как цивилизация не сразу стали достоянием Запада. Понятие «цивилизация» (понимаемое как западная цивилизация) возникло в Западной Европе в XVIII в. — веке Просвещения — как всеобщий абсолют, верхняя ступень развития человечества. Понадобился каскад кризисов, включающих внутризападные войны, очевидная стойкость незападных культур, частично выдержавших натиск Запада, прежде чем лучшие умы североатлантического региона признали иные, незападные цивилизации как совокупность свойств определенного общества, расположенного на определенной территории и в конкретный исторический период.
Является ли западная цивилизация всемирно приложимой
Возможно, первым (или одним из первых) скептиком, выразителем сомнений во всеобщей приложимости ценностей одной цивилизации в конкретную ткань другой был шотландский философ А. Фергюсон, поставивший в работе «Очерк истории гражданского общества» (1767 г.) вопрос о сложности, и даже невозможности, перенесения культурного опыта одной конкретной цивилизации на неподготовленную для этого опыта почву. Сомнения в общеприложимости цивилизационных догм вели этого шотландского мыслителя к признанию факта существования иных систем органических ценностей, иных цивилизаций. Логика таких рассуждений разрушала «пирамидальную» евроцентрическую цивилизационную систему, давая простор сопоставлению, взгляду на иные миры как на полноценные цивилизационные организмы. Она обосновала скептическое восприятие линейных представлений о всемирной истории, которые подавали национальные культурные различия как второстепенные, занижали значимость среды обитания, культурного опыта, религии, исторических предрасположенностей.
Ощутимый удар по прямолинейному восприятию прогресса нанес И. Гердер, возглавивший цивилизационную и политологическую мысль Германии в противовес главенствовавшtve в конце XVIII в. потоку «прогрессизма» (лидеры которого А. Тюрго и Ж. Кондорсе задавали тон в западноевропейском самосознании). Гердер указал на примитивность представлений о механическом приросте человеческих знаний как о движущей силе истории. В качестве источника исторического развития он видел столкновение противоположных культурных принципов. Главный постулат Гердера состоял в невозможности уподобления одного народа другому, и сопоставления различных эпох. Он настаивал на органическом, качественном своеобразии цивилизационных явлений и считал неправомочным оценивать явления одной культуры в рамках другой культуры.
Развитие подобных взглядов мы наблюдаем у английского позитивиста Г. Спенсера, выделявшего, по меньшей мере, два вида цивилизаций: 1) ориентированную на «внутреннюю среду», на удовлетворение потребностей общества и его членов европейскую цивилизацию и 2) ориентированные на внешнее окружение милитаризованные цивилизации Востока. Буквально вторя ему, английский историк Г.Бокль призывал различать линейно развивающуюся цивилизацию Запада и циклически развивающиеся цивилизации остального мира.
В русле той же традиции германский историк Г. Риккерт утверждал, что «историческая действительность не может быть логически правильно расположена в виде одной линии». История осуществляется в виде «культурно-исторических организмов», т.е. отдельных цивилизаций. Риккерт аргументировал наличие множественности цивилизаций прежде всего на примере Китая, цивилизационно чуждого западной культуре. Данная германская почвенная традиция, показывающая особенность Германии по отношению к Западу, нашла своих адептов в лице германских гениев первой величины: Гердер, Лейбниц, Гете, Шопенгауэр, В. Гумбольдт, Ницше, Т. Манн, Хайдеггер.
В России второй половины Х1Х в., при всем господствующем западничестве, начинает оформляться представление о восточноевропейской цивилизации в противовес цивилизации западной. Множественность цивилизаций была блистательно обоснована в ХХ в. французским мыслителем Э.Дюркгеймом. Эпохальное значение имело его умозаключение о невозможности выделить «лишь один масштаб для определения полезности или вредности социальных явлений», об абсурдности попыток выделения критерия цивилизации. В его монументальной работе «О разделении общественного труда» выделяются «социальные виды», являющиеся практически самодовлеющими цивилизациями. «В ходе исторического развития теряется идеальное и упрощенное единство… Последовательный ряд обществ не может быть изображен геометрической линией, он скорее похож на дерево, ветви которого расходятся в разные стороны». ХХ век самым серьезным образом способствовал смещению понятия «цивилизация» с положения фиксатора высших достижений человечества до характеристики ограниченного пространством и временем феномена. Об идеях Дюркгейма мы уже говорили. Еще три мыслителя — Шпенглер, Тойнби и Бродель придали цивилизации качества конечности характеристики подъема, развития и упадка, черты отдельно-особого вида культуры. «Птолемеевский подход к истории,- считает Шпенглер, — следует заменить коперниковским… пустые вымыслы линейной истории следует заменить драмой многих могущественных культур». Первые «европессимисты», такие как Шпенглер, усмотрели начальные кризисные явления западной цивилизации уже в период, непосредственно наследующий Великую французскую революцию. Назначением Наполеона было завершение героического периода превращения западной культуры в цивилизацию. «Его значение то же, что и Филиппа и Александра, водворивших на место эллинской культуры эллинизм… Когда цель достигнута и идея, т.е. все изобилие внутренних возможностей, завершена и осуществлена во внешнем, тогда культура застывает, отмирает, ее кровь свертывается, силы ее надламываются — она становится цивилизацией. И она, огромное засохшее дерево в первобытном лесу, еще многие столетия может топорщить свои гнилые сучья. Мы наблюдаем это на примерах Египта, Китая, Индии и мусульманского мира… Будущность Запада не есть безграничное движение вверх и вперед по линии наших идеалов, тонущее в фантастически необъятном времени, но строго ограниченный в отношении формы и длительности и неизбежно предопределенный, измеряемый несколькими столетиями частный феномен истории, который можно на основании имеющихся примеров обозреть и определить в его существенных чертах». У Шпенглера «цивилизация» предстает организмом, обособленным от себе подобных и характерным внутренним единством, организмом, в котором носители данной культуры переходят от этапа героических деяний к механическому функционированию, за которым данную цивилизацию, сколь ни высоки ее достижения, ждет остановка внутреннего мотора и неизбежный распад, историческая смерть.
Идея о неизбежной конечности западной цивилизации (как и всякой другой) вышла на авансцену общественного внимания после публикации ярких и талантливых работ английского культурпессимиста Тойнби. В ходе своей многолетней идейной эволюции он смягчил данное Шпенглером определение цивилизации как «неделимой целостности, состоящей из взаимосвязанных и взаимозависимых частей» (что представляет цивилизацию, по существу, замкнутым организмом) и дал более открытое внешнему миру определение: «Цивилизации — суть целостности, чьи части соответствуют друг другу и взаимно влияют друг на друга». Страны Запада в совокупности исторических обстоятельств, по идеям, по моральному климату соответствуют друг другу и в то же время оказывают на соседей значительное влияние.
Но если Запад, как цивилизация, влияет на окружающий мир, то и окружающий мир должен влиять на Запад. Речь идет, прежде всего о близлежащий восточноевропейской цивилизации. Встает вопрос, о какой степени влияния на Запад восточноевропейских соседей можно говорить реально? Это влияние ощутимо преимущественно лишь в случае перемещения отдельных представителей этих стран в центры Запада как факт их последующей (за перемещением) умственной или материальной активности. Основная же масса восточноевропейского населения (не говоря уже о более отдаленных цивилизациях) вполне очевидно не примыкает к цивилизационной массе Запада и уж по крайней мере не оказывает на него заметного влияния. Тойнби дал убийственную характеристику «дерзости Запада, впавшего в эгоцентрические иллюзии относительно того, что мир вращается вокруг него» и относительно «неизменяемости Востока». Глубоко ошибочным он считал представление о том, что существует «только одна река цивилизации — наша собственная — и что все другие (цивилизации) являются или притоками или затерялись в песках». Тойнби считал возможным конечное «слияние» цивилизаций, но лишь в отдаленном будущем. Для наступления постцивилизационной стадии развития человечества должно произойти решающее сближение отдельных отрядов человечества в области духовной культуры. А это означает взаимопризнание и взаимопроникновение основных традиций и форм отвлеченной деятельности — от религии до литературы. Великий английский историк не видел иного пути к всечеловечеству (поглощающему в своем синтезе невероятный по мощи вызов Запада), кроме как в длительном сближении, а не в решающей победе Запада над остальным миром.
Французский историк Бродель на основе анализа средневековья призвал к более широкой перспективе, к признанию «великих культурных конфликтов в мире, признанию многочисленности порождающих их цивилизаций… Каждый, желающий понять современный мир и действовать в соответствии с этим пониманием, полезно определить на карте современного мира жизнедействующие цивилизации, определить их границы, их ценр и периферию их провинции и воздух, которым они дышат, общие и особенные формы, созданные здесь. В противном случае последуют катастрофические ошибки в определении перспективы». Взгляды этих трех титанов исторической науки ХХ в. породили живительное сомненье в наличии лишь одной, западной цивилизации.
Сегодня И. Валлерстайн определяет цивилизацию как «особого рода взаимосвязь воззрений на мир, обычаев, структур и культур (как материальной культуры, так и культуры в высоком смысле), которые образуют некоторый род исторического целого и который сосуществует… с другими разновидностями этого феномена». То есть, не цивилизация, а цивилизации.
Роль насилия
Если внешнему миру, в том числе России, еще долгое время придется иметь дело с энергичной западной цивилизацией — сосуществуя или сближаясь — особое внимание привлекает не только всемирно признанный гуманитарный потенциал Запада, но и его менее светлая, но стойкая черта: постоянное обращение к насилию.
Этот компонент западного цивилизационного кода прежде всего связан с теми этапами его развития, когда руководящие отвлеченные идеи (и их внедрение) получили приоритет над прагматизмом.
Уже в самом процессе становления прометеевской личности, в ходе утверждения фаустовского менталитета «отсутствия границ», безграничных возможностей для западного человека (рельефно наблюдаемого в период Ренессанса) ощущается тяжесть невероятной гордыни, непоколебимой самоуверенности, бездонного эгоизма, которые сокращают пространство для гуманистического решения межличностных, межгосударственных споров, для сохранения достоинства каждой из вступающих в конфликт сторон. На заре становления Запада то были единичные случаи, оттенявшие индивидуальную гениальность «титанов возрождения», которым необходимо было верить в собственные ресурсы, возвышаясь над ночью средневековья. Но в дальнейшем гуманистическое начало не блокировало проявления насильственного самоутверждения. В истории Запада возобладание насилия на свеобъемлющем, массовом уровне случалось по меньшей мере трижды. В первый раз мы это наблюдаем во время Реформации и Контрреформации, когда противостоящие друг другу стороны навязывали свое видение божественного начала с большой жестокостью. Центральная Европа превратилась в пустыню, в Германии осталась лишь треть населения. Качество фанатичной непримиримости, не видящей иного — кроме насилия — выхода из идейного спора, было продемонстрировано нарождающейся западной цивилизацией посредством террора. В огне религиозных войн цивилизация, уже давшая миру Сервантеса, Спинозу, Монтеня, Кальдерона, Шекспира, уничтожила миллионы своих жителей. «Причиной этого варварства, — пишут Э. Стилмен и У. Пфафф, — было фаустовское стремление владеть не только физическим окружением, но социальным порядком — вот особая страсть западного человека».
Возобладание протестантизма на Западе, завоевавшего в XVIII в. львиную долю территорий, которые были не в состоянии противостоять экспансии Запада, Тойнби назвал «несчастьем для человечества, ибо протестантский темперамент, установки и поведение относительно других рас, как и во многих других вопросах, в основном вдохновляются Ветхим заветом; а в вопросе о расе изречения древнего сирийского пророка весьма прозрачны и крайне дики».
Во второй раз западная цивилизация в континентальном масштабе проявила внутренний ингредиент насилия во время Великой Французской революции и последующих наполеоновских войн. Снова идея (точнее, идеал) стала много важнее реальности, которую следовало к этому идеалу приспособить. Гильотина — символ этого периода и, одновременно, символ того, что даже век Просвещения имел свою темную оборотную сторону, заключающуюся в фаустовском стремлении «воплотить очевидное». В данном случае — очевидны благие идеалы разума. Робеспьер и его соратники именно таким образом интерпретировали волевое основание западной цивилизации, а Наполеон расширил рамки силового воплощения умозрительных идеалов до безбрежных географических пределов. Армия французской республики (а затем консулата и империи) номинально сражалась не за французскую гегемонию в Европе, а за идеи народоправия и свободы. Потребовалось завоевать всю Европу и затем бежать из Москвы, чтобы у почти покоренного континента возникли сомнения.
Но представляется важным увидеть не противоречие между сутью и видимостью, а неизменный побочный эффект фаустианского презрения к любым преградам. Воплощение идеала любым способом означало роковое насилие в огромном масштабе — опасная черта цивилизации Запада. В третий раз бескомпромиссное «горение за идею» опалило Европу в ХХ в. — веке идеологий. Жертвы тоталитарных идейных систем, жертвы фашизма, практически завоевавшего весь континентальный европейский Запад, представляют собой жертвы той черты западного развития, когда умозрительная идея в массовом порядке подается как очевидная и (уверовав в очевидное как непреложное и обязательное) западная цивилизация не знающих предела народов бросается слепо вперед, думая лишь об эффективности.
В ходе первой мировой войны Запад сделал науку главным инструментом массового убийства, а в 1945 г., с изобретением ядерного оружия — и самоубийства человечества. Без внезапно открывшегося нового лица Запада, встреченного Россией на линии германского пулеметного огня в 1914-1917 гг., не было бы непередаваемых конвульсий русской революции с последующей битвой с собственным историческим грузом, обнаруженным революционерами в отсталом косном крестьянстве. Запад, его идеи и практика, его идеологи и апологеты содействовали зарождению в нашем веке нового вида насилия: уничтожить не город или страну, а расу или класс людей. Произошла своего рода этическая революция: ради торжества некой идеи следовало пройти по трупам не только ее противников, но и сомневающихся. Безграничность — фаустовское отношение к жизненным преградам — породила тотальный террор и сделала приемлемой тотальное истребление людских масс, выделяемых по абстрактному признаку. Фаустовской амбицией стало уже не преодоление физических преград, на земле, а титаническое насилие в отношении людей, населяющих эту землю.
Не будем касаться очевидного — огромных бессмысленных битв двух мировых войн, последующего политического террора в России и Германии, геноцида и варварского опрощения целых народов. Не будем ориентироваться на «юберменшей», героев фашистской идеологии — социальной или националистической патологии. Обратимся к тем, кто еще «держал факел» западной цивилизации. Весной 1942 г. любимец Черчилля — министр иностранных дел Британии А.Иден настаивал на избрании в качестве целей городов Германии с населением менее 150 тыс. человек, недостаточно охраняемых и, с точки зрения военных целей, второстепенных. «Я за бомбардировку районов рабочего населения в Германии. Я последователь Кромвеля, я верю в «пролитие крови во имя Бога». Террор стал рабом идеи. Западная цивилизация еще раз показала спутницу своего гуманизма. Прометеевский человек проявил фантастические способности не только в борьбе с природой, но и в отстаивании своих идеалов — часть которых была исторически обречена на то, чтобы быть ложной. Потенциал насилия, обнаруженный в западной цивилизации, самым непосредственным образом сказался на отношении Запада к внешнему миру. Современный исследователь признает: «Подъем Запада зависел от применения силы, от того факта, что военный баланс между европейцами и их заморскими противниками менялся в пользу первой стороны… Ключем к успеху Запада между 1500 и 1750 гг. явились изменения в способности вести эффективные боевые действия»: дисциплина, организация войск, совершенствование системы транспорта и снабжения, военные изобретения, массовый выпуск военной техники.
Приходится констатировать, что мировая революция вестернизации не создала мирного глобального порядка, направляемого аскетичным и всеобъемлющим гуманным рационализмом, лучшим качеством западной цивилизации. «Объединяя все давления, внутренне присущие его собственной динамичной эволюции, революция вестернизации осуществила создание всемирной ассоциации народов, свела, вопреки их воле, в неотвратимую и в высшей степени нестабильную взаимозависимость, характерную взрывоопасным внутренним давлением». Под поверхностным слоем единой науки, коммуникаций и технологии оказался шаткий фундамент, размываемый глубочайшими различиями в культуре. В эру «после идеологии» это различие неизбежно должно было выйти на первый план. Подвергшиеся смертельной опасности в 500-летие вестернизации, подвергшиеся неотвратимому воздействию Запада страны выжили и, более того, обрели ту роковую и центральную значимость, которой никогда не имели прежде. Раньше принадлежность к иным цивилизациям была вопросом различия, родового пятна, ныне — вопрос сути, центральное звено мировоззрения не только стран, но и материков. И на горизонте замаячил спор мировых религий, все более приобретающих роль последнего убежища для тех, кто был отодвинут вестернизаций с пути собственного развития.
Мы живем в период опасной неустойчивости, раздираемые лояльностью к своим странам, нациям, регионам и одновременной абсолютной технологически-информационно-идейной зависимостью от Запада.
Новый характер конфликта
Большую часть нашего века — начиная с Октябрьской революции в России — в основе международных конфликтов лежало столкновение идеологий. Соперничество происходило между либерально-капиталистической идеологией и атакующими ее слева — коммунистической, а справа — фашистской идеологиями. К концу века либерально-демократическая идеология Запада вышла победительницей, сокрушив к 1945 г. совместно с коммунизмом фашизм в Европе и Азии и, затем, превзойдя к 1991 г. коммунистическую систему в Восточной Европе и Советском Союзе. На очень короткий срок в начале 90-х гг. воцарилось представление о конце мировых конфликтов. (Возможно, пиком этой эйфории стало обсуждение возможности «конца мировой истории»). Представление о грядущей бесконфликтности оказалось глубоким заблуждением. Но справедливо было бы заметить, что мы проходим некий водораздел: характер прежних конфликтов и конфликтов будущего меняется по самым значительным своим характеристикам.
Если взять внешний слой ныне происходящего на мировой арене, то следует сделать (в качестве основополагающего) вывод, что современная конфликтность проистекает из того, что носители прежних противоборствующих идеологий — США и экс-СССР ослабили роль иерархии в мировом раскладе сил, позволив внутренним конфликтным силам, действуя без оглядки на Москву и Вашингтон, обратиться к силовому разрешению своих противоречий, не боясь при этом нарушить субординацию в своих «идеологических» лагерях.
Наличие этого фактора — разрушение иерархических основ, основанных на дисциплине идеологического противоборства — трудно отрицать. Сверхдержавы ослабили дисциплину, а международные организации, ООН в первую очередь, не создали условий для торжества международного «закона и порядка». Но «дисциплинарный» фактор, если и проясняет происходящее, не объясняет причин роста конфликтов, обрушившихся на мир в 90-е гг.. Более обоснованными звучат объяснения, исходящие из критики национализма, поднявшего (в условиях кризиса прочих видов идеологии) голову на всех континентах. Более жесткое чем прежде определение «мы и они», более интенсивное этническое самоутверждение заставляет искать «дьяволов насилия» в слепом этноцентризме, в полурелигии национального самоослепления, в яростном повороте от идеологических к национальным ценностям. Бесспорно, тут мы затронем один из нервов происходящего: противостоящие этносы порождают конфликты.
Но так было 100, 50 и 10 лет назад. Идеология не помешала столкнуться СССР и КНР на Уссури, Китаю и Вьетнаму, множеству молодых наций в Азии и Африке, Великобритании и Аргентине. Не здесь, видимо, лежит корень происходящего конфликтного ожесточения. Его следует, полагаем, искать в иной плоскости. Как детально обсуждалось в данной книге, примерно 500 лет назад в мировом развитии выделился лидер, базой мировой экспансии которого была Западная Европа. Попеременно меняя лидера, Испания, Голландия, Франция, Англия и США завладели мировым промышленным производством и товарообменом, производством общественно значимых идей и индустриальных технологий. Мировая история стала, собственно, историей Запада, историей североатлантической зоны, утвердившей свое мировое лидерство во всех основных проявлениях человеческой деятельности. Остальной мир так или иначе сопротивлялся преобладанию, доминированию (и притягательности) этого революционного подъема Запада, но одна за другой мировые державы — Индия, Оттоманская империя, Китай и наконец Россия признали превосходство Запада в энергии, идеях и ресурсах. Для России это произошло в 1990-1991 гг., когда она вступила в западную коалицию против Ирака и признала безальтернативность рыночной экономики.
Но триумф в мировой истории соседствует с попятным движением. В момент своего высшего торжества, погребая соперничающую социальную идеологию, Запад, возглавляемый Соединенными Штатами, впервые, возможно, увидел конец непрерывной дороги возвышения, начатой с открытием Нового Света и феноменально быстрым овладением всей мировой торговли в начале ХУ1 в. Этот конец пути обозначился в результате совместного действия трех факторов.
Во-первых, регион-триумфатор ощутил ослабление той феноменальной силы, что вынесла его вперед еще столетия назад — трудовой этики. Всплеск рейганизма-тетчеризма с его идеей мобилизации сил «свободного капитализма» не дал желаемого обновления. Напротив, и в Северной Америке, и в Западной Европе обозначились пределы жертвенности социума. Но в данном случае важен не сам этот факт, а его международное следствие: Буш-ст. и Буш-мл., Клинтон, Блэр, Шредер, Жоспен, Гонсалес (и иже с ними) — деятели внутренней мобилизации сил, своеобразные фундаменталисты буржуазной трудовой культуры, а не крестоносцы мировых идей. Это явственное обращение Запада «вовнутрь» не связано с указанными личностями — они лишь отразили глубинное обращение западных обществ в себя, доминанту внутренних проблем, замыкание в рамках обыденности, запросов собственного электората, консервации достигнутого, даже ностальгии по «старым добрым дням». (Опросы общественного мнения середины 90-х годов определяют, что, скажем, для французов лучшим периодом их жизни было время де Голля — Помпиду, эпоха последнего цельного этапа очевидного материального роста). В условиях «нового гедонизма» Запад впервые за 500 лет отказывается от политики жертвенности и определенно начинает замыкаться на внутренних нуждах. Он принял более жесткую политику в отношении развивающихся стран, уменьшил масштабы помощи Югу, в определенном смысле реанимировал на новой стадии своеобразный социал-дарвинизм.
Во-вторых, очевидным (после краха противостояния Восток — Запад) стал кризис концепции мировой взаимозависимости, единой мировой деревни, не говоря уже о «единой мировой семье». Вопреки демографии, интенсивным коммуникациям и общим учебникам выяснился доминирующий факт: так называемая взаимозависимость означает на практике зависимость девяти десятых мирового населения от более удачливой десятой доли мирового населения, живущего в странах ОЭСР. За последние десятилетия в ряды ОЭСР вступила из развивающихся стран одна лишь Мексика. Возможно, никто не ощущает более остро этого «пребывания за пределами» лидирующего региона, чем Восточная Европа (из этого региона в ОЭСР были приняты лишь Польша, Чехия и Венгрия), склонная прежде всего объяснить свою второсортность исключительно коммунизмом. Важна даже не констатация факта мирового неравенства, а то, что, ощутив себя «там, где они реально есть», страны и группы стран стоят перед проблемой новой самоидентификации. Миф о взаимозависимости уступает место поискам «братьев по несчастью» (или коллег по совместному курсу, союзников по региональной интеграции и т.п.).
В-третьих (и это, полагаем, самое главное), в условиях оседания идеологической пыли проясняются твердые основы международного бытия. И подлинными основами ныне, в конце ХХ в., оказываются цивилизационные основания, т.е. группирование не против страны Х, не за страну У, не вокруг Z, а вокруг фактов своей истории и географии, в нише своей культурно-исторической, цивилизационной общности.
Западные интерпретации мирового развития
Крушение социалистического мира на относительно короткий период времени создало в западной (наиболее софистичной) политологии своего рода приступ эйфории, когда казалось что с крахом коммунизма исчезла последняя альтернатива западным ценностям и мировидению. Будущее даст шанс только западным ценностям. Но эта удивительная эйфория ушла чрезвычайно быстро, поскольку воспринимать конфликтный мир с сугубо радужной точки зрения стало противоположно здравому смыслу. Необходимым стало интерпретировать новые опасности, геноцид, свирепые столкновения, новые опасности, прежде маскируемые напряжением холодной войны. Именно в этом своеобразном вакууме произошла схватка различных постбиполярных интерпретаций мирового развития.
Первая часть интерпретаторов — оптимистов возликовала о едином мире, о бесконфликтном, определяемом Западом будущем. Своеобразным (и почти общеизвестным) символом такого мировидения стала статья американца Ф. Фукуямы «Конец истории». Конец всемирного конфликта открывает дорогу новому, гармоничному миру: «Мы будем свидетелями… универсализации западной либеральной демократии как финальной формы человеческого правления». Подобная же эйфория охватила многих политиков и аналитиков Запада на фоне крушения Берлинской стены, распада Организации Варшавского договора как единственной военной угрозы Западу. Президент США Буш провозгласил создание «нового мирового порядка».
Реальность оказалась сложнее. Для создания единого мира нужны, как минимум, два обстоятельства: языковое сближение и религиозная взаимосовместимость. Оба эти обстоятельства неблагоприятны для архитекторов «одного», единого мира. Наибольшие претензии на роль всемирного языка ощущались в текущем веке со стороны английского языка. Жесткой реальностью, однако, является то, что между 1958 и 1992 гг. (период деколонизации и крушения второго мира) число говорящих на Земле по-английски уменьшилось с 9,8 % земного населения до 7,6 %. Правомочен вопрос, может ли называться мировым язык, который непонятен 92 % населения мира? Более того, уменьшилась значимость всех основных западных языков. За тот же исторический период число говорящих в мире на пяти западных языках (английский, французский, немецкий, испанский португальский) уменьшилось с 24,1 % до 20,8 % — чуть больше доли земного населения, говорящего на всех диалектах китайского языка — 18,8 % 14). Итак, как средство объединения английский язык (или совокупность основных европейских языков) не становятся стержнем мирового общения более, чем это было поколение назад.
В не менее сложном положении религиозная совместимость. За 80 лет — с 1900 по 1980 г. две религии, западное христианство и ислам, не добились решающего поворота в свою сторону. Численность западных христиан несколько увеличилась с 26,9 % мирового населения до 30 % в 1980 г.; (по оценкам, доля западных христиан упадет до 29,9 % в 2000 г. и до 25 % в 2025 г.) К 2025 г. доля мусульман поднимется с 12, 4 % в 1900 г. до 30 % мирового населения. Для апологетов «единого» мира эта цифра не несет оптимистической нагрузки.
Сторонники теории «конца истории» (их пугала лишь скучность дальнейшей истории), хотя и произвели впечатление, оказались в исключительном меньшинстве среди тех, кто старался осмыслить послекоммунистический мир — слишком велика была их вера и упрощение. Окончание холодной войны не привело к окончанию международных конфликтов. Напротив, именно в 90-е гг. потоки беженцев, геноцид, свирепые религиозные войны, бескомпромиссные сецессионистские движения стали привычной частью международного пейзажа. На горизонте не показалось ни единого языка, ни религиозного сближения.
Вторая парадигма может быть определена как «сосуществование двух миров». Название этих двух миров могут быть различными. М.Зингер и А.Вильдавски определили их как «зона мира» и «зона конфликтов». В первую зону входит Запад и Япония (15 % населения мира), во вторую — всех остальных. Более устоявшимся оказалось деление на богатый (развитый) и бедный (развивающийся) миры. И снова так или иначе речь идет о Западе и не-Западе. В таком «двойном мире» никакого равенства «половин» не предвиделось — слишком могуч Запад, слишком разъединены бедные страны, хуже вооружены, экономически слабее и не осознают отсутствие шансов бросить вызов Западу. Все варианты «двухмирной» интерпретации отмечают неравенство экономических и военных сил, отсутствие воли и организации у бедных. При этом линия водораздела между богатыми и бедными в Латинской Америке, в Восточной Азии весьма размыта, что ставит под вопрос применимость двухполюсной картины мира. Эта схема международной классовой борьбы страдает явным упрощением — такой борьбы пока еще нет. Что объединяет Юг (или «не-Запад»), кроме бедности? Практически ничего. Религия, традиции, социальные условия Африки, Латинской Америки и Азии отличаются друг от друга радикально. И на горизонте не видно объединяющей силы. Незападный мир (куда входит и Россия) слишком сложен, чтобы быть введенным — хотя бы — для теоретической ясности — в одни скобки. Ни экономическое противостояние Север-Юг, ни культурное противопоставление Востока и Запада не проясняют картину нового мира конца тысячелетия.
Третий подход, опробованный мировой политологией, следует канонам школы политического реализма и покоится на презумпции главенства «государства» на мировой арене. В новом мире из почти 200 государств единственными верными ориентирами являются потребности суверенных государств выживании и безопасности. Усмотрев в усилившемся соседе угрозу, сопредельные государства объединяются и множат усилия по самообороне. Лишь постоянно следя за соотношением сил на пестром полотне мира 90-х годов, можно увидеть логику международной эволюции. Едва ли следует отрицать силу национальных организмов с их самостоятельными структурами, армиями, собственной политикой и т.п. Именно суверенные государства подписывают договоры и имеют силовые «аргументы» в случае надобности. Эта теория была бы главенствующей, если бы все государства действовали бы сугубо из соображений баланса сил. Но свои интересы государства видят не в голом реалистическом раскладе сил, а прежде в учете своей истории и в следовании своим традиционным ценностям, в симпатии или антипатии к соседям — что не всегда не всегда поддается квантифицирующему анализу реалистов. Могут ли реалисты измерить страх, традицию, симпатию, религию, приверженность определенным идеалам — те обстоятельства, которые прежде всего диктуют линию поведения государств на международной арене?
При этом, хотя государства продолжают оставаться главными игроками на международной арене, , они, несомненно, все более делегируют часть своих функций таким организациям как ООН, Европейский Союз, Международный валютный фонд и др. Эта тенденция набирает силу. Концепция, базирующаяся на логике поведения 200 независимых актеров теряет убедительность.
Четвертая теоретическая парадигма предвещает мировой хаос, проистекающий из ослабления отдельных государственных механизмов, из интенсификации трайбалистских, религиозных и этнических конфликтов, криминализации жизни, увеличения потока беженцев, крушения основ цивилизованной жизни. Этой парадигме нельзя отказать в реализме. Она (в отличие от предшествующей) обращает первоочередное внимание не на статику, а на динамику немыслимых перемен, произошедших в короткий период времени. Но прилагаемая к конкретной реальности и эта парадигма неадекватна. Несмотря на бурный поток конфликтов, мир не погрузился в хаотическое безвременье, в безусловное отрицание всех правил на международной арене. Трудно понять мир исходя лишь из его непредсказуемой враждебности. Здесь не видны глобальные тенденции, факты «опаляют» наблюдателя, не позволяя подняться над всей картиной.
Недостаточность четырех вышеуказанных мирообъяснений создала своего рода теоретический вакуум, в который вошел в июле 1993 г. С. Хантингтон — пятая интерпретация — со своей статьей «Столкновение цивилизаций» в журнале «Форин Афферс». (В декабре 1996 г. под тем же заглавием вышла монография). Известный политическим и научным кругам еще по деятельности в администрации Картера (где он заведовал отделом планирования госдепартамента), а читающей публике — по ряду монографий, С. Хантингтон определил контуры будущего так, что его мирообъяснение стало едва ли не наиболее влиятельным в 90-е гг.. Указанная выше статья вызвала широчайший резонанс и в этом отношении ее можно сравнить с постулирующей начало холодной войны статьей Дж. Кеннана в том же «Форин Афферс» в 1947 г.
Хантингтон жестко обозначил несколько кардинальных по важности новых идей: окончание битвы идеологий не означает практически объединения мира в единое по ценностным ориентациям пространство; напротив, вперед выходят базовые разногласия, производные от различных традиций, различного прошлого, различной культуры, языка, религии, этических норм. Не благостная мировая взаимозависимость, а жесткое определение взаимоотношений между семью цивилизациями — вот квинтэссенция нового влиятельного западного мирообъяснения, изложенного в монографии Хантингтона с тем же названием, вышедшей в самом конце 1996 г.
Хантингтон утверждает, что впервые в истории мир стал отчетливо многоцивилизационным, модернизация перестала быть синонимом вестернизации, вестернизация всего мира невозможна. «На ранней стадии перемен вестернизация способствует модернизации. На последующих фазах модернизация вызывает де-вестернизацию и подъем автохтонной культуры двумя путями. На уровне общества модернизация увеличивает общую экономическую, военную и политическую мощь и способствует усилению веры данного народа в свою культуру, укрепляет его культурное самоутверждение. На уровне личности модернизация генерирует чувства отчуждения, потери ценностей, кризис идентичности, прежде укреплявшейся религией».
Соотношение сил между цивилизациями смещается, западная цивилизация теряет былое всемогущество, другие цивилизации наращивают силы; возникает новая система международных отношений, основным элементом которой станет взаимодействие или взаимонеприятие различных цивилизаций, группирующихся вокруг «центральных» стран; претензии Запада на всеобщность своих ценностей сталкивает его, прежде всего, с исламом и Китаем; выживание Запада зависит от степени осознания Соединенными Штатами своей цивилизационной сущности и от понимания Западом в целом уникального — но не универсального — характера своей цивилизации, от степени жертвенности и выработки эффективной стратегии; избежать межцивилизационный конфликт можно будет лишь в случае готовности лидеров различных цивилизаций поддержать многоцивилизационный характер мировой политики.
Технологическое развитие и традиционное наследие
Окончание «холодной войны» явилось завершением одной мировой трагедии и, увы, началом новых испытаний человечества. Пятидесятилетнее мировое противостояние по социальному признаку, казавшееся всепоглощающей осью мировой политики, явилось на самом деле гигантской ширмой, за которой скрывались подлинные конфликты человечества.
Адекватная оценка состояния современной системы международных отношений не может быть дана в одной системе координат. Даже ради самого большого упрощения нельзя свести эту систему к одной линии отсчета. Необходимы, как минимум, две такие линии — вертикальная и горизонтальная. Вертикальная исходит из качества технологическо-экономического развития; горизонтальная линия базируется на данных наиболее ценимого данным социумом традиционного наследия. В первой системе главным параметром является степень участия в мировой научно-технической революции. Во второй системе — степень приверженности сложившемуся в данном социуме доминирующему стереотипу.
Рассмотрим обе указанные системы. Согласно «вертикальному критерию» современное мировое сообщество состоит из трех типов государств — 1)высокотехнологичных; 2)стремящихся модернизировать свою экономику и 3)поглощенных национализмом. Собственно, это как бы три отдельных мира.
Первая группа государств — постиндустриальные страны Северной Америки, Западной Европы и Восточной Азии общаются преимущественно между собой, освободившись от традиционализма и быстрыми шагами удаляясь от националистически-традиционалистского большинства мира. Центр их усилий — образование своего населения, развитие инфраструктуры, занятие конкурентоспособных позиций на рынке информатики, микроэлектроники, биотехнологии, телекоммуникаций, космической техники, компьютеров. Экономическое соревнование определяет для этих стран все, оно является здесь путем выживания, поднятия жизненного уровня, социальной стабильности, политической значимости. Их идеологическое знамя — рынок и демократия, способность спокойного перенесения новаций, модернизация как константа национальной жизни. Главные битвы этого мира происходят на раундах ГАТТ — Всемирной торговой организации, в процессе введения торговых ограничений, квот, тарифов, субсидий своей промышленности. В эту группу государств входит чуть больше десятой доли человечества, но на нее приходится более двух третей мировой экономики. Эта группа стран владеет международной банковской системой, контролирует всю конвертируемую валюту, производит преобладающий объем товаров и услуг, доминирует на международном рынке капиталов, обладает возможностью массированного вмешательства в любой точке земного шара, контролирует морские просторы, производит наиболее сложные технологические разработки, контролирует процесс технического образования, преобладает в космосе и в аэрокосмической промышленности, контролирует международные коммуникации, лидирует в технически изощренном военном производстве.
Главный происходящий здесь процесс — укрепление трех блоков: Европейского Союза, Североамериканской ассоциации свободной торговли (НАФТА) и группы развитых восточноазиатских стран. От того, сохранятся или нет мирные отношения между этими тремя центрами мирового развития, зависит степень эволюционности глобального развития. Антагонизм этих высокотехнологичных группировок сразу же поставил бы под вопрос само выживание человечества.
Вторая мировая группа государств включает в себя те, в которых есть своего рода острова высокотехнологичного производства. Но при этом сохраняется огромная масса населения, живущего согласно ценностям традиционного общества, местной культуры, исконной религии и в этом смысле каждая страна данной группы заключает в своем социуме острый внутренний конфликт между социально-техническими инновациями и традиционными ценностями. Характерная константа этих обществ — периодические социально-экономические кризисы, эмоциональное давление исконных и модернизационных начал. Здесь лишь элементы демократии и рынка; стабильность никак не характеризует этот громадный массив государств, охватывающий более половины человечества.
Над проблемами модернизации бьются государства Восточной Европы, Латинской Америки и Азии. Трагедия развития этих стран в том, что обе «правды», столкнувшиеся внутри их обществ, имеют законное, морально обоснованное право на существование — как стремление к интенсивной рекультуризации, переходу к ценностям постиндустриальных обществ, так и защита моральных основ, производных от культурно-исторического развития. Нахождение способа сосуществования обеих основ, мирного взаимодействия обоих элементов является единственным залогом успешного прохождения полосы социальных бурь на этапе рывка традиционного общества в «более стерильный» мир потребления и производства.
Здесь разброс стратегий и тактик чрезвычайно велик, от автаркического изоляционистского самоотвержения до слепого обращения к худшим видам социал-дарвинизма, сознательной ставки на выживание сильнейшего. Немалое число стран в этом ряду поставили на индустриализацию без демократизации, другие заменили первое вторым. Различие в развитии отдельных регионов одной и той же страны, создание анклавов высокой технологии или компрадорского слоя посреди моря традиционного общества, разительная социальная несправедливость, растущий разрыв между верхним слоем и основной массой населения, отсутствие среднего класса может привести к невиданным взрывам в среде этих стран, к дезинтеграции, к гражданским конфликтам, которые в условиях современной всемирной вооруженности могут повлечь самые трагические последствия. Эта конфликтогенность препятствует сближению второй группы стран с первой. Именно в эту группу входит Россия.
Третью группу стран образуют те государства, где традиционалистский национальный элемент решительно преобладает. Местные общества решительно предпочли традиционные ценности своего исторического пути — религию, стиль жизни, моральные предпочтения, все особенное, что отличает данный этнос от прочих. Национализм в этих обществах является главным мотивом любых общественных движений и изменений. Границы, флаг, освящение прошлого, предпочтение «испытанного прошлого» сомнительным по своим результатам инновациям — вот основы этого ряда государств, в которых живет не менее трети населения мира. Стиль взаимоотношений — смесь националистической экзальтации и соображений классического баланса сил. Присоединение к мировому рынку выглядит опасным, демократия грозит ослаблением почитания национальных святынь. Примеры стран этого типа есть на всех континентах, но главнейшими жертвами представляются страны Ближнего Востока, Африки, части Южной Азии и Латинской Америки. Битва за границы затмевает реальные проблемы рубежа XX-XXI вв., экзальтация подменяет стратегию развития.
Согласно «горизонтальному критерию» главной причиной ужесточения международной обстановки в настоящее время является, так сказать, общий «фундаментализм» — обращение в развитых, новых индустриальных странах, посткоммунистических государствах, развивающихся державах и в формированиях пауперизированного «четвертого» мира к истокам, исходным ценностям, родовым обычаям, религиозным устоям, патетике устоявшихся ценностей, поколебленных могучим ростом Запада, но теперь, в условиях его внутренней обращенности, снова вышедшим на поверхность. В странах ОЭСР на первый план общественных забот встало сохранение здоровой семьи, моральных ценностей, борьба с грозящей обществу безработицей, с экологическими угрозами. В успешно развивающихся новых индустриальных странах (Южная Корея, Сингапур, Малайзия и др.) всемерна поддержка семье, религии, почти кастовой структуре. В странах прежнего социализма и большинстве развивающихся стран — очевиден выход вперед национальных религий. Беднейшие страны льнут к родовым укладам или к опирающимся на сугубо автохтонную среду вождям.
Мир как бы отпрянул к своим основам. И это могло бы породить новую гармонию (как отвлечение от международных трений), но вопрос то как раз в том, что исконные основы у каждого субъекта мирового сообщества очень разные. Прежде это различие камуфлировалось идеологическими одеждами, ныне камуфляж отброшен и культурное, традиционное. Цивилизационное отличие целых регионов друг от друга обнажилось во всей очевидности.
Время определить первые результаты этого «отлива истории», обнажившего не пестроту мира (что было очевидно всегда), а фундаментальную противоположность нескольких основных цивилизационных парадигм. Семь таких парадигм — западная, латиноамериканская, восточноевропейская, исламская, индуистская, китайская и японская как бы забывают о «предписанной» им историко-экономическими законами прошлого интеграции мирового хозяйства и культуры, упорно сохраняя цивилизационную дистанцию и образовывая почти непроходимые рубежи между столь сблизившимися благодаря телефону и самолету пространствами. На этих то рубежах и вспыхивают основные конфликты современного мира.
Западная цивилизация
Эйфория победы в «холодной войне» продолжалась на Западе, в среде западной цивилизации после войн в Персидском заливе, Сомали, Югославии относительно недолго. Последующие события подстегнули внутренние интеграционные тенденции. Ответом на враждебность внешнего мира после краха коммунизма стала, по одну сторону Атлантики, программа интенсивной и экстенсивной эволюции Европейского Союза, по другую — создание Североамериканской ассоциация свободной торговли. Еще четыре европейские страны (Швеция, Финляндия, Швейцария и Австрия) постучались в ЕС. При этом Европейское Сообщество активно начало укреплять рубежи группировки. Шенгенские соглашения довольно резко ограничили доступ в ЕС. Против гаитян, кубинцев, китайцев и прочих вышла береговая охрана США — и это в стране эмигрантов. Был принят ряд законов с тем, чтобы ограничить въезд в бастион Запада представителей Африки, Азии, Восточной Европы и Латинской Америки. Официальная мотивировка наиболее прозрачно звучит в британском законодательстве: «Ради избежания ситуации культурного противостояния». Это новое. Раньше речь шла, с одной стороны, об идеологии, враждебных режимах, экономических соображениях, а с другой — об экуменических ценностях, глобальном альтруизме А.Швейцера и матери Терезы. Сейчас проблема названа открыто: культурная несовместимость.
При этом на Западе открыто дебатируется вопрос, когда начался упадок региона? Пик контроля над земной поверхностью был достигнут в 1920 г. — контроль над половиной — 25,5 млн. кв миль из 52,5 млн. общей земной поверхности. К 1993 г. зона контроля уменьшилась до 12,7 млн. кв. миль — возвращение к собственно западноевропейскому региону плюс Северная Америка, Австралия и Новая Зеландия. Население Запада составляет примерно 13 % мирового, а по прогнозам уменьшится до 11 процентов к 2000 г. и 10 % в 2025 г. (оставляя за собой по численности китайскую, индуистскую и исламскую цивилизации). В рядах западных армий будут служить лишь 10 % военнослужащих всего мира.
Примерно 100 лет Запад производил около двух третей промышленного производства мира. Пик пришелся на 1928 г. — 84,2 %. В дальнейшем доля Запада в мировом промышленном производстве упала с 64,1 % а в 1950 г. до 48,8 % в 1992 г. К 2015 г. доля Запада в мировом ВВП понизится примерно до 30 %. Если в 1900 г. Запад владел 44 % военнослужащих мира, то в 1991 году — лишь 21 %. Но главное все же качественные изменения: более низкий темп роста, значительное уменьшение уровня сбережений, истощение потока инвестиций, низкий показатель роста населения, постоянный рост расходов на индивидуальное потребление, гедонистические тенденции в ущерб первоначальной трудовой этике.
В качестве причин начавшегося упадка Запада указывают на следующие моральные соображения: ослабление семейных связей, рост численности разводов и численности семей с единственным родителем, ранний сексуальный опыт; отказ граждан от участия в добровольных объединениях граждан и связанных с этим участием обязательств; ослабление природного трудолюбия, той трудовой этики, на которой строилась крепость нации; распространение антисоциального, криминального поведения, наркомании, разгул насилия; ослабление авторитета образования, падение престижа ученых и преподавателей.
Прежняя схема, при которой трудолюбивые иммигранты стремятся к максимально короткой ассимиляции перестает работать. Общество начинает терять единый пафос. Проповедь «многокультурности» начинает попросту маскировать общественный раскол. Сторонники «многокультурности», по мнению А. Шлесинджера, «являются очень часто этноцетрическими сепаратистами. которые в западном наследии не видят ничего, кроме преступлений».
Подмена прав индивидуума правами групп означала бы решительное ослабление западной цивилизации, нанесла ему первый удар. Вторым по значимости ударом мог бы быть раскол североамериканской и западноевропейской частей Запада. Третья опасность для Запада — упорно верить в свою всемирную универсальность и навязывать эту веру по всем азимутам. Западная цивилизация, повторим еще раз, ценна и сильна не тем, что она универсальна, а тем, что она уникальна.
Незападные цивилизации
Латиноамериканская цивилизация — регион, явственно отошедшая от Запада самостоятельная ветвь с корпоративной мистической культурой (отсутствующей на Западе), с католицизмом без признаков реформации, влиянием местной культуры (истребленной в Северной Америке), чрезвычайно своеобразной литературой и культурой в целом, попытался имитировать интегрирующийся Запад. Лидер — Бразилия — активно осуществляет охрану своей индустрии от импорта. Складывается впечатление, что эта цивилизация (ибероязычная, католическая, с хрупкими демократическими традициями) смирилась с ролью своеобразного «подвала» Запада, со своей второсортностью, так наглядно продемонстрированной на Фолклендах и, разумеется, на мировых рынках. Эта цивилизация питает слабые надежды на расширение НАФТА на юг, активно маневрирует, привлекая японские и западные капиталы, ищет монокультуры, по существу обреченно соглашаясь на роль фактически низшего (что очень хорошо иллюстрирует показатель ВНП на душу населения) партнера Запада. В начале века к латиноамериканской цивилизации относились 3,2 % населения, в 1995 г. — 9,3 %. По прогнозу на 2025 г. в ареале латиноамериканской цивилизации будет жить 9,2 % населения мира; их производство в 1950 г. давало 5,6 % мирового, а в 1992 году — 8,3 %. Воинский состав армий латиноамериканских стран в 1991 г. Включал 6,3 % общемирового.
Восточноевропейская цивилизация (происшедшая от византийской цивилизации), где Россия мечется в поисках своего места, достаточно быстро обнаружила, что коммунизм не был единственной преградой на ее пути в направлении Запада. Православие, коллективизм, иная трудовая этика, отсутствие организации, иной исторический опыт, отличный от западного менталитет, различие взглядов элиты и народных масс — все это и многое другое смутило даже 100-ных западников, увидевших трудности построения рационального капитализма в нерациональном обществе, свободного рынка в атмосфере вакуума власти и очага трудолюбия в условиях отторжения конкурентной этики. В результате оглушенные переменами, полтора десятка государств восточноевропейского цивилизационного кода ищут пути выживания, во многом ощущая цивилизационную общность судеб. В 1900 г. к православной цивилизации относилось 8,5 % населения Земли, в 1995 — 6,1 , в 2025 г. (прогноз) — 4,9 %. В 1980 г. страны православного ареала производили 16,4 % мирового валового продукта; доля этого продукта упала в 1992 г. до 6,2 %. Вооруженные силы этого региона составили в начале 90-х гг. около 15 % военнослужащих в мире.
Мусульманская цивилизация, родившаяся в VII в. на аравийских торговых путях, охватила огромный регион мира — от Атлантики до Юго-Восточной Азии. Внутри этой цивилизации достаточно легко можно обнаружить турецкую, арабскую, персидскую, малайскую культуры, но и объединяющий стержень ощутим повсюду. Она продемонстрировала солидарность внутри себя (исключения хорошо известны), превращая одновременно внешние границы своего мира на Ближнем Востоке (Палестина, Голаны), в Европе (Босния, Чечня), Азии (Пенджаб и Халистан), в Африке (юг Судана и Нигерии) в подлинные фронты 90-х годов. В 1900 г. численность мусульман в мире составляла 4, 2 % всего населения, в 1995 г. — 15,9 %, в 2025 г. (прогноз) — составит 19, 2 %. Их доля в промышленном производстве мира тоже растет — с 2,9 в 1950 г. до 11 % в 1992 г. В армиях мусульманских стран — 20 % военнослужащих мира.
Индуистская цивилизация (не менее 4 тыс. лет развития) обратилась к собственному фундаментализму в ходе кровавых столкновений с мусульманами. Впервые на наших глазах Дели едва ли не космополитического Индийского национального конгресса превращается в воинственный лагерь индуизма, готовый противостоять буддизму на юге и востоке, исламу — на западе и севере. При этом обратим внимание на то, что ни отсутствие единого языка, ни различная степень экономического развития не раздробила Индию, поскольку в пользу сохранения работали цивилизационные факторы — религия, народные традиции, общая история. Индуизм оказался «более чем религия или социальная система, он стал подлинной основой индийской цивилизации». Фундаментализм индусов сказался в довольно неожиданной интенсификации их воинственности, разработке и модернизации религиозного учения, мобилизации масс страны, которая через 15 — 20 лет будет самой населенной державой планеты — 17 %. Валовой продукт Индии составил в 1992 г. 3,5 % мирового, и впереди у него открываются довольно радужные перспективы.
Конфуцианский мир цивилизации континентального Китая, китайских общин в окрестных странах, а также родственные культуры Кореи и Вьетнама именно в наши дни вопреки коммунизму и капитализму, обнаружили потенциал сближения, группирования в зоне Восточной Азии на основе конфуцианского трудолюбия, почитания властей и старших, стоического восприятия жизни, т.е. столь очевидно открывшейся фундаменталистской тяги. Поразительно отсутствие здесь внутренних конфликтов (при очевидном социальном неравенстве). Регион лелеет интеграционные возможности, осуществляя фантастический сплав новейшей технологии и трациционного стоицизма, исключительный рост самосознания, поразительное отрешение от прежнего комплекса неполноценности. В 1950 г. на Китай приходилось 3,3 % мирового ВВП, а в 1992 г.- уже 10 %, и этот рост, видимо, будет продолжаться. По прогнозам на 2025 г. в пределах китайской цивилизации будет жить не менее 21 % мирового населения. В 1991 г. доля армий этой цивилизации уже была первой по численности в мире: 25, 7 %.
Японская цивилизация, хотя и отпочковавшаяся от Китая в первые столетия нашей эры, обрела неимитируемые своеобразные черты, о которых сказано и написано более чем пространно. Ныне на Японию приходится 2,2 % населения мира, а к 2025 г.- примерно 1,5 %, что значительно меньше будущей доли Японии в промышленном производстве (8 % мирового валового продукта в 1992 г.).
Итак мир, еще пять лет тому назад делившийся на первый, второй и третий, принял новую внутреннюю конфигурацию — не Север — Юг, как ожидалось, а семь цивилизационных комплексов, сложившихся за многие столетия до социальных идеологий и пережившие их.
Цивилизационное противостояние
Виделось, что крушение берлинской и прочих стен вызовет огромный прилив центростремительных сил, находящих подлинную взаимозависимость в рамках одной технологической цивилизации. Оказалось, что все обстоит вовсе не так. Крушение двухполюсного мира вызвало, неожиданно для многих, не невольное магнетическое стремление к единому центру (разумеется, Западу), а как раз противоположное движение — к собственной цивилизации. Именно эти цивилизации стали сборными лагерями народов, а не ООН, не западная технологическая крыша. И то, что казалось универсализмом Западу, воспринималось империализмом другими. С. Хантингтон пишет, что лицемерие, двойной стандарт и подходы «да, но» явились ценой универсалистских претензий. Демократия поощряется, но не в том случае, когда она приводит к власти исламских фундаменталистов; нераспространение ядерного оружия обязательно для Ирана и Ирака, но не для Израиля; свободная торговля подается эликсиром экономического роста, но не в случае торговли сельскохозяйственными товарами; гражданские права являются проблемой в отношениях с Китаем, но не с Саудовской Аравией; агрессия против богатого нефтью Кувейта встречает массированный отпор — но не агрессия против не имеющих нефти боснийцев. Двойной стандарт на практике является неизбежной ценой универсальных принципов.
Как выяснилось довольно быстро, мир не был готов к подобному возрастанию значимости религии, традиций, ментального кода, психологических парадигм. Основные субъекты мировой политики продолжают действовать исходя из привычных представлений. Перед их глазами иной опыт. Первая мировая война была попыткой Германии произвести геополитическкю революцию в мире, вторая мировая война явилась отражением национал-социалистической революции правых сил в Европе и Азии, холодная война стала многолетним противостоянием коммунизма и либерального капитализма. Запад был потрясен всеми тремя грандиозными испытаниями, но вышел из них победителем. Все его структуры готовы к испытаниям типа вышеприведенных, но они не готовы к новым вызовам эпохи — региональному самоутверждению основных мировых цивилизаций (которые певцы западного капитализма давно словесно похоронили в «постиндустриальной эпохе», «технотронном буме», «информационной цивилизации», в «научно-технической революции», а восточные посткоммунисты в «новом политическом мышлении»).
Новые конфликты, потрясения новой эпохи — споры на межцивилизационной почве имеют ряд особенностей, выделяющихся из ряда богатого на насилие нашего века. Главная особенность заключается в огромной базе поддержки как у инициатора конфликта, так и у его жертвы, поскольку с обеих сторон так или иначе задействована гигантская цивилизационная зона. В предвосхитившем новый тип конфликта споре вокруг Фолклендских островов (уже в 1982 г. выходившем за привычные рамки противостояния Восток — Запад и Север — Юг) вне зависимости от теоретической казуистики на стороне Аргентины встал весь латиноамериканский мир, а на стороне Британии — весь Запад. Именно так, в соотношении сил Латиноамериканской Америки и могучего Запада был решен этот локальный конфликт. Важно отметить эту особенность — общецивилизационную поддержку главных элементов цивилизационной системы, противостояние друг другу не просто вооруженных сил двух сторон: два стиля жизни, две системы ценностей, которые в обстановке почти истерической запальчивости с величайшим трудом поддаются кризисному урегулированию.
Переход конфликта в тотальный из-за задействования традиционной и религиозной сути этносов — вот знамение конца века. Когда происходят такие цивилизационные катаклизмы, как распад Югославии, где в той или иной мере затронутыми оказываются ткани трех цивилизаций — восточноевропейской, западной и исламской — характер суждения о причинах кризиса, причинно-следственной связи (и, конечно же, о виновниках) не в меньшей степени зависит от принадлежности наблюдателя к той или иной системе цивилизационных ценностей, чем от простого здравого смысла и трезвого суждения. Даже не впадая в детали можно достаточно отчетливо представить себе позицию Ватикана, Анкары и Москвы в боснийском конфликте на всех его стадиях. Общецивилизационная принадлежность участников нынешних столкновений гарантирует им симпатию и помощь сил глобального масштаба, что стимулирует решимость, фанатическую жертвенность и массовый порыв вступивших в борьбу сил.
В условиях противостояния с коммунистическим Востоком Запад мог рассчитывать на идейную солидарность (или нейтральность) большинства членов ООН. Но не теперь, не в условиях подъема цивилизационного фундаментализма. Потому-то новым, предположительно более эффективным орудием Запада на международной арене становится Североатлантический блок чья военная организация отменила географические ограничения на радиус своих «внезападных» действий. Как носитель гуманитарной помощи, как форум межцивилизационного диалога Организация объединенных наций видимо сохранит свое значение, но как «гаситель конфликтов» — едва ли. Нетрудно убедиться, взглянув на предлагаемый список новых постоянных членов Совета Безопасности ООН, что во главе в будущем встанут лидеры различных цивилизаций, и они быстро освоят роль защитников родственных цивилизационных основ, что неизбежно изменит характер ныне жестко прозападной организации.
В историческом развитии таких стран как Россия (у которых сложилась ярко выраженная особенность: «верхняя» часть их населения эмоционально и, часто, культурно отождествляет себя с Западом, в то время как основная масса населения находится в ином цивилизационном поле) возможен один из двух вариантов: либо западные ценности войдут в «генетический код» большинства населения, либо правящая элита заменит (заменится) свой иноцивилизационный комплекс. «Обрезание бород» в стиле Петра I, Кемаля Ататюрка, Салинаса де Гортари уже невозможно. Эпоха массовых средств коммуникаций делает цивилизационную самозащиту гарантированной. Насилие в данном случае оборачивается против себя. Судьба разделенных стран, например, Алжир достаточно печальна. Все это ставит под удар такие грандиозные схемы недавнего прошлого, как, в частности, строительство «единого европейского дома» — Большой Европы от Атлантики до Урала (или шире — от Калифорнии до Дальнего Востока), не говоря уже о «планетарной деревне», единой мировой цивилизации и т.п.
Новая ось мирового противостояния.
Возможно, Запад частично перенапрягся в ходе холодной войны, частично он следовал курсу, о котором ныне сожалеет. Ради победы в холодной войне он, в частности, необычайно помог чемпиону Азии Японии, он создал центры современной технологии в других азиатских странах, представляющих почти противоположный по отношению к Западу цивилизационный полюс. Помощь получили исламские страны и афганские моджахеды. Запад способствовал укреплению сил, которые за фасадом противостояния коммунизму укрепили собственные устои.
Шанс другим цивилизациям Запад фактически дал сам. Возможность модернизации как развития по пути интенсивного развития с сохранением собственной идентичности стало возможным в свете того, что Запад изобрел конвейерное производство, «убивающее» как раз то, в чем он сам был так силен, — самостоятельность, инициативность, индивидуализм, творческое начало в труде, поиски оригинального решения. Оказалось, что конфуциански воспитанная молодежь где-нибудь на Тайване не менее, а более приспособлена к новым обстоятельствам упорного труда. Шанс, данный Генри Фордом в Детройте, подхватила Восточная Азия, иная цивилизация, иной мир.
Вглядываясь в новый для себя посткоммунистический мир, Запад видит, что такие цивилизации, как восточноевропейская, латиноамериканская, индуистская, хотя и проходят определенную фазу самоутверждения, не проявляют очевидной враждебности по отношению к западной цивилизации и не пытаются демонстрировать своего превосходства над западной культурой. Но азиатские цивилизации — китайская, японская, буддийская и движущийся в этом смысле параллельно с Азией мир ислама — занимают все более жесткую позицию в отношении Запада. Как азиаты, так и мусульмане ныне, в конце 90-х гг. открыто утверждают свое превосходство над западной цивилизацией. На микроуровне основная линия спора пролегает между исламом и его православными, индуистскими, африканскими и западно-христианскими соседями. На макроуровне же главенствующая линия пролегает между мусульманским и азиатским обществами с одной стороны, и Западом — с другой. Опасные схватки будущего возникнут, скорее всего, из взаимодействия западного высокомерия, исламской нетерпимости и китайского самоутверждения.
Истории еще придется вынести суждение, была ли разумной широкая помощь Запада населенным китайцами Тайваню, Гонконгу и Сингапуру. За фасадом самой впечатляющей сверхиндустриализации 80 — 90-х гг. китайцы сумели сохранить верность конфуцианской культуре, не изменяя своему прошлому, национальным традициям, самоуважению. Возможно, что в данном случае Запад перестарался в противостоянии коммунизму. Воспринимая достаточно примитивную идеологию модернизации (насильственной модернизации в условиях изоляции), какой был коммунизм, за смертельно опасную форму агрессивной религии, он активно содействовал модернизации своего подлинного геополитического противника. Возможно, Западу придется убедиться, что конфуцианство, помноженное на современную технологию и менеджмент — более страшное оружие противодействия. В любом случае почти очевиден вывод, что Китай начал успешно совмещать передовую технологию со стоическим упорством, традиционным трудолюбием, законопослушанием и жертвенностью обиженного историей населения. Возможно, что Наполеон был прав, предупреждая Запад в отношении Китая.
В последний раз Соединенным Штатам понадобилось 47 лет, чтобы удвоить свой валовой продукт на душу населения. Япония это сделала за 33 года, Индонезия за 17, Южная Корея за 10 лет. Китайская экономика росла в последние два десятилетия со скоростью 8 % в год. По оценке Всемирного банка, китайская экономика уже превратилась в четвертый мировой центр экономического развития наряду с США, Японией и Германией. В начале следующего столетия Китай превзойдет США по объему валового продукта. Но к китайской цивилизации относится не только собственно континентальный Китай. Даже с точки зрения китайского правительства все имеющие китайскую кровь азиаты являются членами одного китайского сообщества и в той или иной степени подопечны китайскому правительству. Китайцы — это те, кто принадлежит к одной расе, имеет одну кровь и выросли в одной культуре. Китайцы смотрят на карту, значительно превышающую карту КНР. В обозреваемую ими зону входят китайцы Гонконга, Тайваня и Сингапура, китайские анклавы в Таиланде, Малайзии, Индонезии и на Филиппинах; некитайские по крови меньшинства Синьцзяня и Тибета, и даже «дальние конфуцианские родственники» — корейцы и вьетнамцы.
Фактом является, что экономическая и культурная жизнь региона начинает все больше вращаться вокруг kитайской оси. Этому в высшей степени способствует китайская диаспора, столь влиятельная в регионе. В 90-х гг. китайцы составляли десять процентов населения Таиланда и контролировали половину его валового продукта; составляя треть населения Малайзии, китайцы-хуацяо владели всей экономикой страны; в Индонезии китайская община не превышает трех процентов населения, но контролирует 70 процентов экономики. На Филиппинах китайцев не больше одного процента и на них же падает не менее 35 процентов промышленного производства страны. Китай явственно становится центральной осью «бамбукового» сплетения солидарной, энергичной, творческой общины, снова увидевшей себя «срединной империей». В районе 2020 г. Азия будет производить более 40 процентов мирового валового продукта. Для истории возвышения Запада это будет эпохальное событие. В любом случае в Восточной Азии создается центр, потенциально превосходящий классический Запад. Если у Запада есть Немезида, то ее зовут Восточная Азия, ибо это единственный регион, получающий шанс в начале XXI в.
Азиатский подъем
Недавно обозначившаяся самоуверенность Азии покоится на нескольких основаниях. Первое — феноменальный экономический рост. Второе — впервые столь открыто проявившее себя представление о том, что азиатская культура если не выше западной, то не уступающей: дисциплина, приверженность порядку, ответственность в семье, трудолюбие, коллективизм — все эти основы конфуцианства противопоставляются западному индивидуализму, более низкому образованию, неуважению старших и властей. По мнению многолетнего сингапурского премьера Ли Куан Ю, «общинные ценности и практика восточноазиатов — японцев, корейцев, тайваньцев, гонконгцев и сингапурцев оказалась их большим преимуществом в процессе гонки за Западом». Работа, семья, дисциплина, авторитет власти, подчинение личных устремлений коллективному началу, вера в иерархию, важность консенсуса, стремление избежать конфронтации, вечная забота о «спасении лица», господство государства над обществом (а общества над индивидуумом), равно как предпочтение «благожелательного» авторитаризма западной демократии, — вот, по мнению восточноазиатов, слагаемые успеха сейчас и в будущем. Появились идеологи азиатского превосходства, уговаривающие даже Японию отойти от порочной практики западничества, выдвинувшие программу «азиатизации Азии».
Третье — призыв к незападным обществам отвергнуть старые догмы. «Англосаксонская модель развития, столь почитавшаяся в предшествующие четыре десятилетия как наилучший способ модернизации и построения эффективной политической системы, попросту не работает». Вера в свободу, равенство и демократию наряду с недоверием к правительству, противостояние властям, неуловимые сдержки и противовесы, поощрение конкурентной борьбы, священность гражданских прав. явственное стремление «забыть прошлое и игнорировать будущее» ради эффективности непосредственных результатов — все это противоположно мировосприятию масс незападного населения. Огромный развивающийся мир от Средней Азии до Мексики должен воспринять реально имитируемый опыт Азии. «Азиатские ценности универсальны. Европейские ценности годятся только для европейцев».
В одном китайском документе 1992 г. говорилось:»Со времени превращения в единственную сверхдержаву Соединенные Штаты жестоко борются за достижение нового гегемонизма и преобладание силовой политики — и все это в условиях их вхождения в стадию относительного упадка и обозначения предела их возможностей.». Президент КНР Чжао Цзыян заявил к 1995 г.: «Враждебные силы Запада ни на момент не оставили свои планы вестернизировать и разделить нашу страну». По мнению китайских лидеров. США пытаются «разделить Китай территориально, подчинить его политически, сдержать стратегически и сокрушить экономически». Если Североатлантический блок за период 1985 — 1993 гг. уменьшил свои расходы на 10 % (с 540 млрд. долл. до 485 млрд.), то восточноазиатский регион за это же время увеличил свои военные расходы на 50 % (с 90 млрд. до 135 млрд. долл.). Китай между 1988 и 1993 гг. удвоил военные расходы, доведя их, при оценке по официальному обменному курсу до 40 млрд. долл. (а по реальной покупательной способности — до 90 млрд. долл.). Он изменил свою военную стратегию, пересосредоточил свои вооруженные силы с северного направления на южное — о чем свидетельствует развитие военно — морских сил, совершенствование способности дозаправки своих самолетов в полете, планы оснащения своих ВМС авианосцем, покупка истребителей современного класса. Ли Куан Ю оценил подъем Китая следующим образом: «Размеры изменения Китаем расстановки сил в мире таковы, что миру понадобится от 30 до 40 лет, чтобы восстановить потерянный баланс. На международную сцену выходит не просто еще один игрок. Выходит величайший игрок в истории человечества». Западные аналитики начинают сравнивать подъем Китая с дестабилизирующим мировую систему выходом вперед кайзеровской Германии на рубеже XIX-XX вв.
Уже встает вопрос, какую цену готов заплатить Запад, чтобы предотвратить китайскую гегемонию в Азии. По меньшей мере одно научное течение — школа «политического реализма» в США безоговорочно утверждает, что для создания подлинного баланса невероятной мощи Запада все его наличные и потенциальные противники должны будут сплотить свои силы. «Если Соединенные Штаты желают предотвратить китайское доминирование в Восточной Азии, они должны будут пересмотреть соответственно свой союз с Японией, развить военные связи с другими азиатскими нациями, увеличить свое военное присутствие в Азии и увеличить возможности перемещения своих вооруженных сил на азиатском направлении. Если Соединенные Штаты не хотят противодействовать китайской гегемонии, они должны отказаться от своего универсализма. научиться сосуществовать с этой гегемонией, смириться со значительным сокращением своей способности определять ход событий на противоположной стороне Тихого океана… Величайшей опасностью для Соединенных Штатов было бы отсутствие ясного выбора и втягивание в войну с Китаем без тщательного анализа того, соответствует ли это американским национальным интересам и без тщательной подготовки к эффективному ведению этой войны».
Главным союзником нового азиатского мира с Китаем во главе является мир ислама, самоутверждение мусульманского мира. «На протяжении почти 1000 лет, от высадки мавров в Испании и до второй осады Вены турками, Европа находилась под угрозой ислама»31). Основой современного самоутверждения стало реализованное во второй половине XX в. практически полное приятие идей материального развития при одновременном отрицании западных ценностей и западных рекомендаций. Представитель саудовской верхушки выразил это так: «Зарубежные товары просто ослепляют. Но менее осязаемые социальные и политические институты, импортированные из-за границы могут быть смертоносными — спросите шаха Ирана… Ислам для нас не просто религия, а образ жизни. Мы в Саудовской Аравии желаем модернизации, но не вестернизации».
Подъем ислама, знаменем которого стало новое «требование религии»: работа, порядок , дисциплина осуществил новый средний класс, возникший совсем недавно — в 70-е гг. Миллиардный исламский мир начал это движение двадцать лет назад. Оно охватило огромный регион — от Марокко до Казахстана, от Индонезии до Кавказа. Во второй половине 90-х годов любая из стран, где преобладает ислам, была уже другой в политическом и культурном отношениях). Она была значительно более исламской. Явлением стала радикализация молодежи и интеллектуалов. Лучшее объяснение, которое может дать этому западная социология, — это то, что «ислам предоставил достойную идентичность лишенным корней массам». Миллионы вчерашних крестьян, утроивших население гигантских городов исламского мира, стали его ударной силой. «Ислам стал функциональной заменой демократической оппозиции авторитаризму христианских обществ и явился продуктом социальной мобилизации, потери авторитарными режимами легитимности, изменением международного окружения»,- полагает Хантингтон. Ведущий западный специалист по исламу Б. Льюис определяет происходящее как «столкновение цивилизаций — возможно иррациональная, но безусловная историческая реакция на древнего соперника — нашу иудейско-христианское наследие, наше секулярное настоящее и мировую экспансию обоих этих явлений». Как уже отмечалось, численность мусульман, по прогнозам, достигнет 30% населения Земли в 2020 г. В Западной Европе уже живут 13 млн. мусульман, две трети направляющихся сюда эмигрантов происходят из арабского мира.
На Западе как бы оказывается авангард незападного мира. Речь идет, прежде всего, о 20 млн. иммигрантов первого поколения в США, 16 млн. человек — в Западной Европе, 8 млн. — в Канаде и Австралии. Большинство из них пришли не из западных обществ. В Германии живут 1,7 млн. турок, в Италии преобладают выходцы из Марокко, Туниса и Филиппин, во Франции — 5 млн. мусульман. В США в настоящее время половина обосновавшихся иммигрантов — из Латинской Америки и почти 35 % — из Азии. Главное обстоятельство: эти эмигранты практически не поддаются ассимиляции, сохраняя свой язык, религию и культуру. В определенном смысле — это плацдармы будущего межцивилизационного выяснения отношений. В США, согласно Бюро цензов, между 1995 и 2050 гг. доля неиспаноязычных белых в общем населении страны уменьшится с 74 % до 53 %, доля испаноязычных увеличится с 10 до 25 %; доля чернокожих американцев повысится с 12 до 14 %, а азиатов с 3 до 8 %.
И правительства Запада уже ощущают эту эмиграцию как десант. Генеральный секретарь НАТО в 1995 г. охарактеризовал исламский фундаментализм «по меньшей мере, таким же опасным, как и коммунизм». Во Франции Ж.Ширак обозначил свою позицию недвусмысленно: «Иммиграция должна быть остановлена полностью». В Германии правительство добилось пересмотра статьи XVI конституции (о праве на убежище), в результате чего число приехавших в страну иммигрантов за один год уменьшилось в 4 раза. В Англии М. Тэтчер в 1980 г. поставила лимиты числу новоприбывших в 50 тыс. человек. В 1994 г. в страну было допущено лишь 10 тыс. человек. Вся Западная Европа закрыла фактически двери перед неевропейскими эмигрантами. В США власти пытаются бороться с 4 млн. незаконных иммигрантов. Конгресс ограничил число въездных виз с 800 тыс. до 550 тыс., отдавая предпочтение малым семьям (что автоматически «бьет» по латиноамериканским и азиатским большим семьям). Иммиграция стала главным политическим вопросом в США и западноевропейских странах.
Оказавшиеся геополитическими союзниками мусульмане и китайцы проявили вполне ожидаемую склонность к сотрудничеству во всех без исключения сферах. При этом Китай выступил главным арсеналом противостоящих другим цивилизациям сил внутри разделенного мусульманского мира. В период 1980 — 1991 гг. Китай продал Ираку 1300 танков, Пакистану — 1100, Ирану — 540. За это же время Ирак получил от Пекина 650 бронетранспортеров, а Иран — 300. Число переданных Ирану, Пакистану и Ираку ракетных установок и артиллерийских систем соответственно: 1200, 50, 720; Пакистан получил 212 самолетов-истребителей и 222 ракеты земля-воздух. Иран -140 истребителей и 788 ракет. Китай помог Пакистану создать основу своей ядерной программы и начал оказывать такую же помощь Ирану. Между Китаем, Пакистаном и Ираном, собственно, уже сложился негласный союз. И основа этого союза, подчеркнем, антивестернизм. Конфуцианско-исламский союз, приходит к выводу Г. Фуллер, «может материализоваться не потому что Мухаммед и Конфуций против Запада, но потому что эти культуры предлагают способы выражения обид. вина за которые частично падает на Запад, — на тот Запад, чье политическое, военное, экономическое и культурное доминирование все более ослабевает в мире».
Китай может рассчитывать на политически и культурно близкую КНДР; все более благожелательным становится Сингапур, Малайзия явно дрейфует в китайском направлении, Таиланд готов проявить лояльность по отношению к новой силе в Азии. Во второй половине ХХ в. Запад может — осторожно — рассчитывать на Индонезию, и, может быть, на Вьетнам, старающиеся сохранить нынешний баланс, а также, конечно, на Австралию, которая осенью 1995 г. подписала оборонительное соглашение с Индонезией.
В предстоящие десятилетия подъем Азии и ислама приведет к гигантскому смещению на геополитической карте мира. Итак, вместо ожидаемой либерально-капиталистической гомогенности мир обратился в 90-е гг. к тем основам, которые Запад, не переставая, крушил со времен Магеллана. Удивительная вера Запада в то, что демократически избранные правительства обнаружат непреодолимую тягу к сотрудничеству с Западом, пришла в столкновение с реальностью — лучший пример чему современный Алжир (равно как Турция и Пакистан). «Надежды на тесное межцивилизационное «партнерство», — считает С. Хантингтон, — такие, как ожидавшиеся в отношениях России и Америки, не реализовались». Особенно во время предвыборных кампаний автохтонные фундаменталистские основы все более становятся заглавными политическими козырями, а демократические процессы в незападных обществах — катализаторами «обращения к национальным глубинам».
Впервые за 500 лет Запад планирует отступление , и это становится главенствующей тенденцией мирового развития. Временный ли это поворот самосохраняющихся цивилизаций или найдется планетарная гуманистическая идеология, обьемлющая этноцивилизационные различия? Этот вопрос будет так или иначе разрешен в ближайшие годы. Но уже сейчас достаточно ясно, что впереди не бесконфликтное получение мирных дивидендов после холодной войны, а серия жестких конфликтов, затрагивающих органические основы существования. Если относиться к ним с прежними мерками и искать однозначно классического североатлантического решения, то можно вместо эры общечеловеческих ценностей вступить в полосу планетарной разобщенности.
В России, в сознании ее жителей кристаллизуются вопросы геополитического значения: чем является Россия по отношению к Западу — подчиненной или просто более молодой отраслью индоевропейского древа, представителями все той же христианской — общеевропейской культуры, или особой, восточноевропейской цивилизации, а возможно провозвестниками некой новой культурной волны. От ответа на этот вопрос зависел выбор пути: стремиться к максимальному заимствованию, сближению, вступлению буквально на любых условиях в Запад, или, ощутив наличие противоречий, историко-культурное различие, несходство духовно-интеллектуального стереотипа, обратиться к собственным историческим канонам развития, не претендуя на место одного из хозяев в холодном западном доме.
Глава девятнадцатая

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПЕРЕКРЕСТОК
Застоявшийся маятник истории сделал в период между 1991 — 2002 годами огромное колебательное движение на Запад. На своем пути он разрушил КПСС, СССР, СФРЮ, ЧСФР, ОВД, СЭВ (не говоря уже о менее значимой аббревиатуре), но не достиг трех желанных для новой России высот: подключения к активному участию в процессе глобализации, повышения жизненного уровня, свободы межгосударственного перемещения. Но какой бы ни была амплитуда движения маятника, наступает обратное движение. И мы живем сейчас в мире обратного движения маятника — от «планетарного гуманизма» к осознанию мирового эгоизма, тщетности примиренческих потуг, наивности самовнушенных верований, железобетона национальных интересов, своекорыстия внешнего мира. Оставим истории вопрос о подлинной цене наивности, о том, чем самоотвержение хуже самоутверждения. Займемся более конкретным делом, постараемся определить ту точку, которую в своем обратном движении проходит маятник. Единения не получилось, но неизбежен ли «холодный мир?» В традиционном уравнении «Россия — Запад» произошло, видимо, необратимое изменение значимости компонентов.
Дело не только в том, что новая Россия — это лишь половина прежнего Советского Союза. Не менее значимо то, что эта Россия вступила в полосу кризиса — экономического, морального, общественного.
Содружество государств не создало надежных механизмов взаимодействия своих частей, не удалось обеспечить сохранения хотя бы самых необходимых экономических и этнических связей. Отдельные части прежде единой страны находятся в состоянии фактического коллапса — Закавказье, Таджикистан. Ослабли центростремительные тенденции стран-учредителей СНГ — Белоруссии и Украины. Россия оказалась, по существу, единственным государством (за исключением, возможно, Эстонии) способным обеспечить хотя бы некоторый прогресс. Но она могла это сделать лишь в дружественном окружении, не теряя связей с частями, находившимися в многовековом родстве. Все более, однако, утвердилась угроза, что границы России могут оказаться враждебными по всему огромному периметру «ближнего зарубежья». Возникла опасность создания вдоль этих границ неких союзов, не включающих в себя Россию, силовых игр, особых отношений некоторых из новых республик с центрами из дальнего зарубежья. Запад не был активен ни в помощи России, ни в учете ее геополитических интересов. Это изменило настроение, возродило дремлющую тенденцию полагаться только на себя.
Перспективы отношений с Западом вызывают определенные опасения из-за очевидной противонаправленности в общественном сознании Запада и России по ключевому вопросу окончательных границ СНГ и степени его интеграции. Фактом является глубинное неприятие значительной частью населения России окончательности внешних границ Российской Федерации. Этот факт еще не стал устойчивым явлением национальной психики. Для сомневающихся в этом факте напомним, что ни одна российская политическая партия национального масштаба не посчитала для себя возможным сделать программную констатацию о такой окончательности. И напротив, на национальных выборах последнего десятилетия проявили стойкость силы, обещавшие предпринять усилия по реинтеграции. Трудно представить себе, как может быть переломлена эта тенденция. Она жестко проявляется даже сейчас, когда все же открытый русский национализм еще маргинален.
С западной же стороны именно самоограничение России становится сейчас критерием в проверке ее готовности жить «неимперским образом», цивилизованно отпуская прежние республики и не драматизируя факт наличия двадцатипятимиллионной диаспоры. Здесь возможный исток грядущих раздоров. Активизация общего с «ближним зарубежьем» развития способна вызвать негативную западную реакцию.
Между тем, в России происходит нечто важное, на что не обращается достаточного внимания. Рассасывается та прозападная интеллигенция, чьи симпатия, любовь (и даже аффект) в отношении Запада были основой изменения антиамериканского курса при позднем Горбачеве и раннем Ельцине. Именно она создавала в России гуманистический имидж Запада, именно она готова была рисковать, идти на конфликт со всемогущими правительственными структурами ради сохранения связей с эталонным регионом. Именно эта, любившая Америку интеллигенция, слушавшая десятки лет сквозь глушение «Голос Америки», вешавшая на стены портрет Хемингуэя, прививавшая студентам и читающей публике любовь к заокеанской республике, ее культуре, литературе, джазу и т.п., окружала Горбачева. Ее вера в солидарность демократической Америки была едва ли не беспредельной. Однако следование за Западом в деле внедрения рыночных отношений стало ассоциироваться с потерей основных социальных завоеваний в здравоохранении, образовании и т.п. Ныне, в жестких условиях прогайдаровского рынка эта интеллигенция не только нищает в буквальном смысле, но лишается того, что делало ее авангардом нации, фактором национального обновления — авторами толстых журналов, выпускаемой миллионными тиражами «Литературной газеты», бесплатно печатаемых книг. Мечты о едином культурном пространстве, о возможности купить сегодня билет и быть завтра в Берлине, Париже, Лондоне споткнулись о визовые барьеры как замену «железному занавесу». Последними на Запад закрыли визовые двери Венгрия и Чехия. Эмоциональный порыв идеалистов споткнулся о реальность, оказавшуюся значительно более суровой. Мост между Востоком и Западом теряет самое прочное свое основание. Значительная часть опускается на социальное дно, некоторая часть этой интеллигенции покидает страну. Она отходит от рычагов общенационального влияния.
Самое главное: восприятия американской и российской элит не соответствуют друг другу. Поистине, в контакт входят две разные цивилизации, западная и восточноевропейская. Убийственное дело — историографически проследить за переговорами по ядерным или обычным вооружениям между Востоком и Западом. Это в блистательных книгах С. Талбота о переговорах по СНВ все логично и рационально. В реальности все гораздо менее логично и объснимо.
На западных собеседников эмоциональный натиск Востока не производит ни малейшего впечатления. Есть холодное удивление по поводу спешки Шеварднадзе и Горбачева в сдаче советских позиций, в стемлении уступить ради подписания очередного бессмысленного меморандума. Кого в США интересовало то, что так волновало устроителей московских торжеств, посетит ли президент США Красную площадь или только Поклонную гору? А вот в Москве не перестают беспокоиться, не сузится ли «восьмерка» снова до «семерки»? Стоит лишь положить по одну сторону воспоминания М. Горбачева, Б. Ельцина, А. Добрынина, а по другую, скажем, Дж. Шульца, Дж. Бейкера, Дж. Мэтлока, описывающих одни и те же события, чтобы убедиться в рационально- эмоциональном тупике, доходящем до уровня несовместимости. То, что так важно одной стороне (поцелуи, овации толпы, обращение по именам, дружеское похлопывание, обмен авторучками и прочая тривия), не имеет никакого значения для другой стороны, хладнокровно фиксирующей договоренности, предельно логичной в методах их достижения, демонстрирующей неукоснительное отстаивание национальных интересов. «Новое мышление для нашей страны и для всего мира» жестоко сталкивается с хладнокровным реализмом как единственной легитимной практикой защиты национальных интересов. Одна сторона играет в геополитику, другая в дружбу и сотрудничество (что больше похоже на поддавки). Если даже Камрань и Лурдес были накладны для российской казны, то гораздо эффективнее было сдать их в ходе очередных переговоров (как фактор российской уступки), а не в ходе немотивированного проявления широты души.
Создается не очень привлекательная картина весьма серьезного разочарования России в трансокеанском союзе. Может быть, Россия «слишком требовательна», когда говорит о желательности помощи ее демократии, незрелому рыночному хозяйству, новым структурам, приближающимся к западным? Что же, такая точка зрения имеет хождение и в России. Совершенно справедливым было бы указать, что Запад никогда не обещал такой помощи, у его представителей нет особых «моральных угрызений». Впрочем, богатые не обязаны помогать бедным, демократии, строго говоря; не обязаны чем-либо жертвовать в пользу соседей. И Запад вправе философски наблюдать за неудачами российских реформ. Но при этом Запад должен принять лишь одно условие — он должен быть готов платить за последствия.
У бедных только одно оружие против безразличия богатых — они объединяются. Возможно, самым убедительным случаем такого объединения был период военного поражения и практического распада России в 1917 г., когда большевики, по существу, провозгласили Россию родиной всех униженных и оскорбленных, создавая угрозу Западу, которая, в конечном счете, переросла все мыслимые прежние угрозы. Повторение социал-дарвинистского подхода, предоставляющего Россию собственной участи, сегодня возможно только при исторической амнезии Запада. Погребенная собственными проблемами, основная масса которых — плод незрелой модернизации, Россия опустится в окружение «третьего мира» с одним известным багажом — своей сверхвооруженностью. Внутри своего общества Запад хорошо знает о жизненной необходимости той или иной степени социальной солидарности. Если же вовне, на мировой арене, он отойдет от солидарности со страной, стремящейся разделить общие ценности и освоить единые цивилизационные принципы, то плата за пренебрежение может оказаться высокой.
Основы буржуазной западной цивилизации будут в очередной раз стерты внутри России, ксенофобия и социальное мщение будут править бал в стране с тысячами ядерных боеголовок. «Третий мир» получит озлобленного, решительного и готового на жертвы партнера. И тогда нетрудно предсказать новое, теперь уже ядерное средневековье. В конечном счете, Запад — это менее десяти процентов населения Земли, а принцип «все люди рождены равными и наделенными… » распространился повсеместно. Оставить Россию один на один со своими проблемами недальновидно по любым стандартам. Масса российского населения почувствует отсутствие того, что цивилизационно она ценит более всего — солидарность.
При этом если мы будем упиваться несправедливостью, допущенной в отношении нас, сетовать на несовершенство мира, на жесткость решений, принятых без нас решения, скажем, в отношении европейской безопасности или противоракетной обороны, то останемся всего лишь один на один со своей эмоциональной травмой. Нам же нужно всерьез понять, что эволюция западной политики произошла не из-за неких антирусских настроений, а в очень большой степени из-за того, что мы не сумели ясно выразить свои собственные интересы, не сумели показать себя стабильными партнерами — если уж мы стучим в двери Запада. Всплески активности перемежались в нашей западной дипломатии то штилем, то желанием угодить Западу в Косово, в Афганистане, в Северной Корее, на Кубе, во Вьетнаме. Если уж корабль нашего государства уменьшился, тем важнее для него верный компас и карта, определенный курс и четко намеченные цели. Только тогда мы можем предъявить претензии к тем, кто блокирует наше движение и отказывает в содействии.
Холодный практицизм Запада вызвал первое подлинно общенациональное ощущение, что политический смерч рубежа 80-90-х годов был по-разному воспринят Востоком и Западом. Перед Россией встал вопрос о мотивах Запада, еще недавно обещавшего «не пользоваться сложившейся ситуацией». Сразу же выделились две противоположные позиции, «новое» мышление как бы сразилось с «новым старым» мышлением.
Одна часть политического спектра России призвала оставить сближение с Западом в качестве наиболее приоритетного, покориться тому, что представляется неотвратимым, и попытаться найти в этом нечто позитивное для себя; оценить способность Запада сдерживать конфликты между государствами-членами, возможности НАТО стабилизировать вечно беспокойный центральноевропейский регион; по достоинству оценить наличие силы, готовой пойти на материальные, моральные и людские жертвы ради замирения таких конфликтных регионов как Босния. И идти на сближение с НАТО в условиях, когда Россия слаба, а опасности с Юга очевидны:
— снизить накал эмоций в экспертных оценках;
— не определять союзников по принципу «поддерживают они решения НАТО или нет»;
— не демонстрировать излишнюю боязнь перед возможным расширением, не втягивать третьи страны в дискуссии;
— не действовать по принципу «любой ценой отомстить Западу»; не драматизировать выход США из Договора по ПРО 1972 года и расширение НАТО;
— постараться вступить в НАТО, нейтрализуя тем самым ее антироссийскую направленность.
С приходом к власти в 1999 г. президента Путина идея сближения с Западом получила второе (после горбачевского) рождение.
Вторая, противостоящая часть российского политического спектра в свете скудных итогов российского вестернизма пришла к выводу о невозможности следовать курсом «на Запад при любых обстоятельствах». Вопрос о приеме в НАТО прежних республик СССР вызвал у части политических сил России подлинные конвульсии, мучительную переоценку ценностей, потребовал обращения к реализму — на фоне болезненной для России демонстрации такого реализма со стороны Запада. Аргументы типа «вы звали Запад и он пришел к вашим границам» потеряли силу. Плохо или хорошо, но в отечественной политической жизни получил влияние следующий стереотип: мы сделали важнейшие внешнеполитические уступки, а Запад воспользовался «доверчивостью московитов», ворвался в предполье России, начал вовлекать в свою орбиту помимо прежних союзников недавние республики СССР — Центральную Азию и Закавказье в первую очередь . Типичная для российского мышления контрастность немедленно вызвала «патриотическую реакцию», превратила особую внешнеполитическую проблему в заложника острых политических страстей.
В такой обстановке хладнокровный анализ оказался, во многом, жертвой эмоций и политики. Вопрос «кто виноват?» снова стал препятствием на пути решения вопроса «что делать?». Между тем, речь идет о глубинных национальных интересах, где именно хладнокровие наиболее необходимо для выхода из достаточно сложного положения, в которое Россию завел не Запад, а внутренняя распря.
Какой же должна быть Россия? Обозначим грани. Худшее, что могло бы произойти, это бездумная ссора России с Западом, легковесная потеря ею авторитета на Западе, потеря ею возможности технологического обновления при помощи Запада, потеря западных инвестиций и кредитов при том, что процесс включения в Североатлантический Союз и в Европейский Союз прибалтийских государств будет идти своим путем, автономно, независимо от реакции Москвы. Наихудшим способом воздействия на данный процесс было бы своего рода кликушество, ламентации самого дурного свойства, эмоциональные срывы, говорящие лишь о политической незрелости, повышенной чувствительности.
К сожалению, у нас (уже в новейшее время) накопился подобный опыт параноидального восприятия негативных (с нашей точки зрения) международных процессов. Этот опыт ведет свое начало с первого шага по расширению НАТО, когда в 1955 г. в Североатлантический Союз была приглашена ФРГ. Наша пропаганда превзошла себя, предвещая Армагеддон в случае вступления в западный союз Западной Германии. Конца света не случилось, но и дальнейшие шаги советской дипломатии шли в русле ожидания судного дня. В 1983 году советская дипломатия (устами А.А. Громыко) оповестила Запад, что в случае размещения американских «Першингов» на европейской земле «сложится невозможная ситуация». Все 80-е годы прошли под знаком переубеждения американцев в релевантности и полезности СОИ (в Женеве и Рейкьявике М.С.Горбачев по семь часов кряду убеждал Р.Рейгана, что «СОИ — это плохо», нимало не смущаясь тем обстоятельством, что это личная инициатива президента, уже проведенная им через конгресс и получившая финансирование). Самозабвенное кликушество стало едва ли не русской болезнью. Пора покончить с тем, чтобы пытаться улестить, разжалобить, эмоционально перестроить «жестокосердного и хладнокровного» партнера. Пора начать думать о рациональных способах переубедить «черствых» оппонентов.
Не вызывает сомнения, что Россия в состоянии сделать много такого, что не может не подействовать на западные державы, не может не вызвать у них новые мысли, сомнения, обеспокоенность, тревогу, недовольство, страх, желание взвесить «за» и «против» нового военного строительства. Недовольство должно проявляться в рациональных терминах, обладать глубиной анализа, передавать суть обеспокоенности страны, дважды спасавшей Запад в нашем веке.
На фоне неуклонного лидерства Запада в технологической революции современная Россия обладает двадцатью процентами валового национального продукта СССР 1990 г. Россия и Запад все более переходят в разные весовые категории. Ньютоновская инерция еще действует с обеих сторон, но уже посуровели американцы, и менее уверены в себе русские. Но долго инерционный момент не продержится. Помешает, как учит физика, трение. Политико-экономические и цивилизационные трения неизбежны, а в условиях потери взаимопонимания и материальных тягот отчуждение рискует прийти достаточно быстро.
Логичными видятся следующие три варианта политики в отношении Запада.
Первый вариант развития отношений между Россией и Западом, возглавляемым Соединенными Штатами, видится как торжество российского западничества. Россия ослабляет свою внешнеполитическую активность, собирается с силами внутри. Этот путь соответствует идеализму многих западников, он не требует дополнительных усилий и лишних затрат, он соответствует менталитету части общества. По рекомендации Америки Россию на определенном этапе приглашают в Североатлантический Союз, предоставляют права ассоциированного члена Европейского Союза, принимают в Организацию экономического сотрудничества и развития (клуб двадцати шести наиболее развитых стран мира), приглашают на саммиты «восьми», принимают во Всемирную торговую организацию. Визовые барьеры между Западом и Россией несколько понижаются; формируется определенная степень таможенного взаимопонимания, позволяющего хотя бы некоторым отраслям российской промышленности занять нишу на богатом западном рынке. Осуществляется определенный союз западного капитала и технологии с российской рабочей силой и природными ресурсами. В результате жизненный уровень в России (ныне двадцатикратно более низкий, чем в США) повышается, интеллигенция пользуется западными стандартами свободы. Сбывается мечта Петра, Сперанского, Пестеля, Чаадаева, Милюкова, Сахарова: Россия входит в мир Амстердама, и входит не как квартирант, а как полноправный союзник, участник, составная величина Большой Европы от Владивостока до Сан-Франциско. Чтобы не было мировых войн, чтобы объединился христианский мир, чтобы пятисотлетняя революция Запада, возглавляемого в двадцатом веке Соединенными Штатами, включила наконец в себя — а не подмяла — Россию, избежавшую участи колониальной зависимости в XVI-XIX веках, а теперь желающую войти в мировую метрополию.
Вариантом первого пути является попытка найти бреши во далеко не монолитном западном сообществе. Это предполагает прежде всего устремленность в западноевропейском направлении, использование «германского актива» нашей политики, равно как и англо-французского опасения германского могущества. Активизация европейской политики не может не дать результатов, это — проторенная дорога российской дипломатии: Петр нашел союзников против шведов, Екатерина создала Северную лигу, весь XIX век мы дружили с Пруссией-Германией, в XX веке поставили на Антанту. Речь не идет о противопоставлении одних государств другим, но в политике, как и в жизни, нет статики, а происходящие изменения почти неизбежно порождают возможности. Воспользоваться ими — обязанность нашей дипломатии перед страной.
Необходимо определение того, что Москва может осуществить совместно с Вашингтоном, а чего определенно не может. Если уж не получается стратегического партнерства в целом, то необходимо определить, какие его отдельные элементы возможны. В политике всегда полезнее плыть вместе с лидером, а не против него. Должно быть проявлено стремление добиться соглашения Западом и прежде всего с его лидером США хотя бы по возможному минимуму. Ведь Россию со Штатами связывает достаточно многое. Нужно вернуться к конструктивному диалогу хотя бы в ограниченных рамках: подтвердить заинтересованность в ООН, в ядерном нераспространении, сходстве позиций на ряде региональных направлений.
Стоит ли детально говорить о сложностях реализации данного проекта? Эту сложность ощутили на своих плечах все вышеупомянутые деятели русской истории — от императора Петра до академика Сахарова. Не будем говорить об особом человеческом материале, иной культуре, религии, традиции, цивилизации. Скажем о Западе: практически невозможно представить себе приглашение России в НАТО, ОЭСР, ЕС и т.п. Этого не хочет Запад, как бы ни бились в истерике российские западники. И Шенгенские визовые правила не будут изменены ради въезда российских пролетариев умственного и физического труда — слишком велико напряжение собственного социального котла с 18 млн. безработных. И инвестиции западных фирм не польются в криминализированный мир русского полубеззаконья.
Второй вариант развития российско-западных отношений предполагает отторжение России в северную и северо-восточную Евразию, дистанцирование от Запада как мирового лидера.
Расширенная до Нарвы НАТО, таможенные барьеры по всей западной границе и визовые запреты встали на пути России в западный мир и ей приходится устраивать свою судьбу собственными усилиями, как мобилизуя оставшееся влияние в рамках СНГ, так и за счет поиска союзников вне элитного западного клуба — прежде всего в Азии, в мусульманском, индуистском и буддийско-конфуцианском мире. В этом случае Россия также восстанавливает таможенные барьеры с целью спасения собственной промышленности. С той же целью она просто обязана будет заново выйти на рынки своих прежних советских потребителей в Средней Азии, Закавказье и, по мере возможности, в восточно-славянском мире.
Прежние военные договоры с Западом потеряют силу. Парижский договор 1990 г. о сокращении обычных вооружений будет восприниматься как величайшая глупость всех веков. (Ведь Горбачев подписал его, уже загоняемый Ельциным в угол, едва ли не в состоянии стресса. И главное — подписал его в связке с Хартией о новой Европе, безблоковой, свободной, стремящейся к единству. Где эта Хартия? Почему блок НАТО существует и расширяется?). Россия восстановит способность массового выпуска стратегических ракет с разделяющимися головными частями, создаст новые закрытые города, мобилизует науку. Ростки федерализма погаснут, окрепнет унитарное государство с жесткой политической инфраструктурой, что предопределит судьбу прозападной интеллигенции.
Сценарий конфронтации предполагает мобилизацию ресурсов с целью сорвать строительство очередного санитарного кордона. Стране не привыкать к очередной мобилизации — это почти естественное состояние России на протяжении почти столетия. Потребуется автаркия, подчеркнутая внутренняя дисциплина, плановая (по крайней мере, в оборонных отраслях) экономика, целенаправленное распределение ресурсов. Для внешнего мира наиболее важным было бы укрепление военного потенциала страны. Интенсифицируются усилия по формированию военного блока стран СНГ, пусть и в ограниченном составе, осуществится координация действий стран, оказавшихся «за бортом» НАТО, причем не только из СНГ. Возобновится военное сотрудничество со странами, далекими от симпатий к Западу.
Главная цель этих недвусмысленных усилий заключается в том, чтобы показать серьезность обеспокоенности страны, на чей суверенитет многократно посягали в ее истории, в том числе и в ХХ веке. «Расширители» НАТО должны будут подумать о негативных последствиях пренебрегающего интересами России шага. Шага неспровоцированного, вызывающего. Шага, который Запад предпринимает вопреки ясно выраженной озабоченности России, не принимая многочисленных компромиссных предложений Москвы, не щадя ее национальную гордость, заведомо отсекая российские аргументы как незрелые. Пусть Запад взвесит плюсы и минусы введения в свое лоно держав, которые уже и без того находятся в западной зоне влияния. Если, скажем, Франция не считает свое членство в Североатлантическом союзе достаточной гарантией своей безопасности и параллельно развивает ядерные силы, то почему Россия, двукратная спасительница Франции в нашем веке, должна положиться на судьбу, не раз ее подводившую?
Отторгнутая Западом Россия укрепит связи с жаждущими военного сотрудничества Ираном, Ираком и Ливией, но глобально будет строить союз с Китаем, допуская товары китайской легкой промышленности на российский рынок, модернизируя тяжелую и военную промышленность своего крупнейшего соседа, чей ВНП через пятнадцать лет, при сохранении современных темпов, превзойдет американский. Такое сближение «второго» и «третьего» миров создаст новую схему мировой поляризации при том, что больше половины мировой продукции будет производиться не в зоне Северной Атлантики, а на берегах Тихого океана, где ожесточенная Россия попытается создать из Приморского края свою Калифорнию.
Надо ли подчеркивать, что для России этот вариант будет означать ренационализацию промышленности, воссоздание внутренних карательных органов и формирование идеологии, базирующейся на сопротивлении эксплуатируемого Юга гегемону научно-технического прогресса Западу. Рационализация противостояния не займет много времени, состояние национальной мобилизации и мироощущение осажденного лагеря привычный стереотип для России двадцатого века. Запад будет отождествлен с эксплуатацией, безработицей, коррупцией, криминалом. Неоевразийство будет править бал, резко усилится тихоокеанская обращенность, ориентация на азиатскую дисциплину, а не на западный индивидуализм. Острова Южнокурильской гряды будут в совместном управлении с Японией, чьи сборочные заводы появятся в Находке. Фаворитом Москвы будет Сеул. Пекин получит свободу рук в Южнокорейском море, а граница по Уссури-Амуру-Казахстану будет признана окончательной. Российско-китайско-японско-южнокорейские компании приступят к последней кладовой мира — Сибири. Усилятся связи с Латинской Америкой, еще одной жертвой Запада.
Частью этого варианта была бы попытка сближения со «второй Европой», с теми восточноевропейскими странами, которые очень быстро убедятся, что в «первой Европе» их не очень-то ждут, что экономическая конкуренция — вещь серьезная, что их ресурсы не вызывают восхищения на Западе. Откатная волна почти неизбежна. Конечно, она не приведет к новому СЭВу, но венгерский «Икарус» и чешскую «Шкоду» ждут только на одном, нашем, рынке. Обоюдовыгодные сделки не могут не дать позитивных итогов. В конце концов, работает восточноевропейский цивилизационный фактор, связи полустолетия нельзя рушить с детским восторгом перед красотой крушения. У нас с Восточной Европой примерно равный технический уровень, и мы примерно на равную дистанцию отстали от ЕС. Мы можем дать энергию (газ и нефть), предоставить свой рынок. Прошлое невосстановимо, но оно и не проходит бесследно.
Ожесточенная Россия будет смотреть на Восток, всмотреться не по-дилетантски в китайский опыт, обнажить суть общности интересов этого успешно (в отличие от нас) догоняющего Запад региона. И начать параллельное движение.
Главное препятствие реализации этого проекта — евроцентрическое мироощущение, царящее в образованных кругах не только России, Юго-Восточной Европы, но и Закавказья и даже Средней Азии. Москве будет нелегко разрушить петровскую Россию и строить восточный мир на путях Скобелева и Куропаткина. Ведь Витте и Столыпин мечтали сделать «восточную империю» дополнительной опорой веса России в Европе. Перемещение центра тяжести потребует такой идеологии, в которой либо социальный момент (коммунизм), либо «оскорбленность отверженного» будут стержневыми элементами. Но вся русская культура восстает против этого антизападного противостояния, и любая фантазия замирает при виде последнего похода восточных славян к Охотскому морю как завершающего эпизода великого переселения народов.
Более полная реализация этого сценария потребовала бы жесткой политической воли, готовности населения, материальных жертв и адекватных физических ресурсов. Именно последнее делает невозможным силовое реагирование в ответ на экспансию НАТО. Предел силовому реагированию ставит та экономическая катастрофа, которая постигла страну после крушения СССР. За это время валовой внутренний продукт России сократился на 55 процентов. Инвестиции в российскую экономику сократились на 73 процента. На 84 процента сократились расходы на военную промышленность. В 1990 г. ВВП России составлял 5 процентов мирового (СССР — 8,5 проц.). Ныне на страны НАТО приходятся 45 процентов мирового ВВП, а на Россию — 2,4 процента. Валовой продукт Запада — 20 триллионов долларов, а у России — 0,3 трлн долл. Военные расходы НАТО в составляют 46 процентов мировых — не менее, чем в двадцать раз больше российских. Численность вооруженных сил НАТО сейчас составляет около 6 млн. человек, а у России — 1,2 млн.
При таком раскладе сил, даже если учитывать, что нам не привыкать затягивать пояса, сугубо силовая реакция на действия НАТО едва ли сулит успех. Зато велика опасность окончательного обескровливания нашей промышленности, замедления технологического роста. Перспективы действий в этом направлении не обнадеживают. Если ослабевшая Россия антагонизирует самый влиятельный регион мира, будущее не обещает особой надежды. Объективные обстоятельства диктуют менее воинственное поведение, делают почти обязательной большую готовность к реализации компромиссного сценария.
Реализм диктует, что драма «или-или» — довольно редкое явление в истории. Третий вариант менее экзотичен и более реалистичен. Сценарий компромисса базируется на идее договоренности с Североатлантическим Союзом, обеспечивающей определенные смягчающие условия его распространения на бывшие советские республики. Обязательной задачей российской дипломатии становится изучение возможностей заключения между Россией и НАТО особого соглашения или договора, предваряющего, обусловливающего или, в крайнем случае, дополняющего расширение альянса на Восток, создающего хотя бы номинально общие структуры. Вплоть до России как «двадцатого» в НАТО. Несколько пунктов соглашения представляются непременными:
1. Гарантии неразмещения ядерного оружия НАТО на территориях стран-новых членов Североатлантического Союза.
2. Формирование совместных учений, совместное обучение офицеров, общее расширение военного сотрудничества.
3. Гарантии помощи России в случае агрессии против нее. Этот пункт может содержать спецификации относительно особых случаев (китайская граница и др.).
4. Фиксация особого характера, специального статуса отношений между Россией и НАТО вплоть до трансформации формулы 19+1 в число 20.
5. Принятие России в политическую структуру Североатлантического союза.
В процессе обсуждения, переговоров и выработки договора между Россией и НАТО критически важно достичь понимания того, что альтернативой договорному сближению может быть некое второе издание «холодной войны». В связи с этим обе стороны должны учитывать: 1) возможность параллельности процессов интеграции СНГ договоренностям России и НАТО; 2) исключительное благоприятствование взаимоприемлемым условиям договоренности о западной экономической помощи России; 3) желательное предшествование двусторонней договоренности России с НАТО расширению Североатлантического Союза на до прибалтийских государств. Задача российской дипломатии состоит в том, чтобы реализовать идею создания такой системы европейской безопасности, в которой взаимозависимыми элементами могли бы стать Россия-НАТО-европейские институты. Но что делать, если путь на Запад заказан?
Те из представителей Запада, что любили Россию, поют реквием. От России останется «память, огромная как ее вклад в развитие человеческой цивилизации, как ее литература, театр и наука, как ее военная мощь и ее жестокость, ее подлость и ее свирепость, как ее нетронутая, дикая красота и гениальная авантюрная склонность к утопии, превратившая ее в лабораторию гигантского трагического эксперимента. Только великий народ мог создать все это одновременно Быть может еще есть время для мучительных конвульсий, для кровавых и бесполезных судорог, порожденных иллюзиями, которые всегда отказываются умирать. Но новый взлет маловероятен. Спад и распад — которым сами способствовали своей ленью и глупым подражанием чужим примерам — только начались. За потерей Средней Азии последует утрата Кавказа. А потом россияне распрощаются с Сибирью, их подомнет самый сильный из «азиатских тигров». Это произойдет само собой, потому что Россия делает харакири на глазах у Азии, и колоссальное демографическое давление китайцев скороне будет сдерживаться уже ничем».
Не имеющая ясной и привлекательной идеологии, харизматических и упорных лидеров, подобия плана (а не его бюрократической замены-суррогата) реинтеграция на просторах СНГ завязнет в мелочных спорах и в обычной готовности видеть источник своих неудач не в себе, а в соседе. Проза жизни будет заключаться в том, что НАТО, вопреки восточным ламентациям, уже расширилась до Буга и Карпат, а в близком будущем дойдет до столь значимой в русской истории Нарвы. Но при этом Запад, не допуская в свой лагерь, будет все же выдавать России антиаллергены в виде займов МВФ, в виде полудопуска на раунды «семерки», в виде давосских шоу, фондов, льготных контактов и т.п. Восточная Европа станет зоной влияния Запада, Украина — полем довольно жесткой битвы, Прибалтика — западным бастионом. Российская тяжелая промышленность опустится на дно, но не оскудеет труба трансконтинентального газопровода и часть нефтегазодолларов смягчит евразийский пейзаж. Русская интеллигенция разорится (9/10) или уедет (1/10), властителями дум на короткий период станут специалисты по лизингу и маркетингу, а затем воцарится смягченный вариант компрадорской философии. Материально-морально-идейные различия между двумя столицами и российской провинцией, а не мечты о сверхдержаве, станут главной проблемой и темой.
Усеченная, замиренная Россия в границах 1992 г. будет постепенно терять рынки в соседних странах, международное влияние и даже исконную любовь 25 миллионов зарубежных русских, отверженных в странах своего проживания. Россия перестанет быть одним из бастионов мировой науки, она станет бедным потребителем второсортных товаров из Европейского Союза, превращаясь постепенно из субъекта в объект мировой политики. Скорее всего, очевидцы не ощутят драмы: погружение будет медленным и смягченным западной благотворительностью. Но определенно закроется петровская глава русской истории. Не Амстердам, а Манила станет ее аллегорическим будущим.
Идея быть вместе с Западом или против него — заглавная тема нашей истории. Наши предки испытали оба пути, они так или иначе делали свой выбор. Теперь этот выбор предстоит сделать нам, и похоже, что это будет последний выбор. Ибо скорость научно-технической революции такова, что опоздав к экспрессам «Североатлантический» и «Восточноазиатский», мы рискуем в лучшем случае стать Бразилией, а в худшем Индией. Обе эти страны имеют право на уважение, но обе они смотрят в хвост улетающим в будущее экспрессам, и не они будут определять судьбу грядущих поколений.
З А К Л Ю Ч Е Н И Е
Духовный компонент является в жизни человеческого психосоматического организма более важным, чем физический.
А. Тойнби, 1971
Если бы миром правили нужда и голод, то обездоленные незападные народы давно должны были бы выйти к высотам трудолюбия и успеха. Но нужда лишает человека и народы как надежды, так и воображения. А голод делает их безучастными. В глубинной своей сути ход мировой истории определяется скорее действием на исторической сцене патетического начала, все великое в мире создано не голодной, рвущейся к выживанию толпой, а распространяющимся в народные глубины пафосом. Воистину, вначале было слово. Две великие идеи, два типа мобилизации морального и этического чувства, два вида пафоса (понимаемого как нематериальный преобразователь общественного сознания и общества в целом) — пафос красоты (в самом широком смысле) и пафос справедливости являются подлинными движущимися силами истории.
Первая идея, на алтарь которой легли миллионы человеческих жизней, — это идея свободы, ядро пафоса красоты и величия, неограниченной самореализации личности, своего народа и всего человечества. Именно свобода раскрыла богатство возможностей человеческой личности, создала досуг и достаток, материальное могущество, расцвет искусства у нуждающегося в патетике созидания, в высшем духовном стимуле человечества, его «божественное парение». Эта идея освободила личность и направила ее энергию на освоение мира, на высшие порывы человеческого духа, на создание государств, на подвиги, на удовлетворение любопытства, на открытия и самореализацию. Такова природа человека — высокое влечет его.
Но высокое в истории часто жестоко. Устроители империй, созидатели столиц, творцы нового нередко строили на костях. Народы-победители несли побежденным тьму. Пафос красоты сталкивался с инстинктом самосохранения, возбуждая пафос справедливости. Поэтому столь же неистребимо, как и первая, владеет человечеством вторая идея, могущественный пафос справедливости, стремление человека, народа и человечества к равенству и честному выбору. Такова природа человека: несправедливость вызывает праведный гнев.
Пафос справедливости не знает границ — ни этнических, ни географических, что доказали, в частности, мировые религии, распространившиеся во времена кризиса справедливости на необозримые просторы. Идея справедливости показала свою необоримость. Она сокрушила государства и целые цивилизации, она вела за собой героев и мучеников, праведников и революционеров. Она дала основания всем мировым религиям и главным политическим учениям, она породила науки об обществе и могучие социальные теории.
Разумеется, то, что кажется справедливым одному, может вовсе не казаться таковым другому, но у пафоса справедливости есть свои аксиомы: поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой; все люди равны и наделены своим создателем некоторыми неотъемлемыми правами, среди которых — жизнь, свобода, возможность счастья; благополучие одного не может строиться на несчастье многих.
Посмотрим же на проблему мирового развития, на отношения Запада и незападных стран с точки зрения двух видов человеческого пафоса.
Запад олицетворяет для большинства населения мира пафос красоты: достойные человека условия жизни, пик мировой науки, щадящая человека экология, условия для творчества и стремление к красоте. Это — мир впечатляющих человеческих свершений. Пафос красоты Запада создал у всех народов земли прозападные элиты, ориентирующиеся на его высшие гуманитарные достижения. Эти элиты оказали самое существенное влияние на динамику развития всех современных государств. Некоторые из них, такие, как Россия и целый ряд восточноевропейских стран, исполнены ныне решимости так изменить свою традиционную сущность, так перестроить свое общество, чтобы попросту стать частью Запада. Важно в данном случае отметить массовый характер этого наваждения, симпатии, преклонения.
Лидерство Запада «создало» проблему модернизации для остального мира — необходимость следовать за Западом, стремление достичь уровня его развития, присоединиться к его фронтальному овладению наукой как мировой производительной силой. Оказалось, что модернизация — это, с одной стороны, триумф человеческого гения, поднявшегося над равнодушной и жестокой природой, апофеоз усилий человечества в преодолении времени и пространства. С другой стороны, это — гигантская драма ломки вековых традиций, изменение исторически выработанной системы ценностей.
При встрече со своей судьбой, при встрече с Западом в семнадцатом веке Россия была ослабленной. Послушаем Н.Г. Чернышевского: «До половины XVII века вся Европейская Россия была театром таких событий, при которых можно дивиться разве тому, что уцелели в ней хотя те малочисленные жители, которых она имела при Петре. Татарские набеги, нашествие поляков, многочисленные шайки разбойников, походившие своей громадностью на целые армии, — все это постоянно дотла разоряло русские области». Русским западникам, начиная с Ордина-Нащекина — и уж конечно же, с Петра Великого хватило реализма понять, что изоляция — это не выход. Чтобы выстоять, нужно заимствовать. Чтобы не покориться, следует овладеть западной техникой. И России это удалось.
Единственная неподчинившаяся Западу незападная страна устояла потому, что создала плеяду людей, способных соединить сердце с разумом, западную трезвость и науку с эмоциональностью и коллективизмом. Г.П. Федотов славит тот «тип русского европейца, который не потерял связи с родиной, а иногда и веры отцов. Именно эти люди строили Империю, воевали и законодательствовали, насаждали просвещение. Это подлинные птенцы гнезда Петрова, хотя справедливость требует признать, что родились они на свет еще до Петра. Их генеалогия начинается с боярина Матвеева, Ордина-Нащекина — быть может даже с Курбского В управлении и суде, во всех либеральных профессиях, в земстве и, конечно, прежде всего в Университете, европейцы выносили главным образом всю тяжесть мучительной в России культурной работы. Почти все они уходили от политики, чтобы сохранить свои силы для единственно возможного дела. Отсюда их непопулярность в стране, живущей в течение поколений испарениями гражданской войны. Но в каждом городе, в каждом уезде остались следы этих культурных подвижников — где школа или научное общество, где культурное хозяйство или просто память о бескорыстном враче, о гуманном судье, о благородном человеке. Это они не давали России застыть и замерзнуть, когда сверху старались превратить ее в холодильник, а снизу в костер. Если москвич держал на своем хребте Россию, то русский европеец ее строил». Эти люди знали Запад и видели в чем состоит его величайшее чудо — в непрестанных трудовых усилиях, осмысленных и спланированных.
И при этом Россия — «страна бытовой свободы, неведомой народам Запада, закрепощенным мещанскими нормами. Только в России нет давящей власти буржуазных условностей Когда сравниваешь русского человека с западным, то поражает его недетерминированность, нецелесообразность, отсутствие границ, раскрытость в бесконечность, мечтательность. Это можно видеть в каждом герое чеховского рассказа. Западный человек пригвожден к определенному месту и профессии, имеет затверделую формацию души». Российские люди по сравнению с западным человеком «безмерно более коммюнотарны, они ищут не столько организованного общества, сколько общности, общения Русский парадокс заключается в том, что русский народ гораздо менее социализирован, чем народы Запада, но гораздо более коммюнотарен, более открыт для общения».
Россия пересекает сейчас исторический перекресток. Понятию одной модели мира (с центром и периферией) начинает противостоять другая модель, в которой прежде спрятанные за битвой Запада и Востока межцивилизационные конфликты выходят на поверхность. После 500 лет мирового лидерства Запада мы могли бы ожидать наступления эры мировой взаимозависимости, но процесс этот встречает на своем пути чрезвычайные сложности. Вызов Западу, брошенный пять веков назад, бесконечно ускоривший планетарный прогресс, встречает противодействие со стороны не только косности и обскурантизма, но и традиций, обычаев, религий, самобытного менталитета, родовой морали, первооснов мышления. В этом объективная трагичность исторического процесса.
Каково место огромной России в этом процессе? Александр Гумбольдт, чтобы дать представление о просторах России, однажды сравнил ее с Луной. Это сравнение не совсем корректно. Территория России больше поверхности видимой нами стороны Луны. Западные основы нашего культурного кода велики, но дает о себе знать и большое своеобразие, евразийские черты. Пафос красоты справедливо влечет страну на Запад, но пафос справедливости устанавливает свои коррективы на этом пути. Открытым остается вопрос, органичным ли был переход московского царства в санкт-петербургскую разновидность западного абсолютизма, в новые западные формы, которые сковывали (или ускоряли?) российские формы роста. Нам предстоит испытать все трудности реализации догоняющей модели развития. Потребуется мобилизация всех духовных и душевных сил страны, чтобы не противопоставить устремления справедливости объективным потребностям общенационального строительства.
На пути этой исторической погони за Западом мы встречаем большие трудности, некоторые из них проистекают их нашего национального характера. Геополитическая уязвимость и суровость природных условий, не гарантирующих урожай (и, соответственно, выживаемость), сформировали русский характер. Жизнь русских основывается на страде, т. е. на периоде интенсивных физических усилий. Слово страда на все языки будет переведено как страдание. Это означает, что основой своей жизни русские видят страдание. Когда русский умирает, о нем говорят отстрадал, т. е. завершил страдания. Жизнь как удовольствие неведома русским. В то же время шести-семимесячный зимний период принуждает русских к пассивности, малым домашним заботам, лежанию на печи. Великий русский историк В. Ключевский определил это состояние таким образом: «Ни один народ в Европе не способен на такую крайнюю степень активности на протяжении короткого периода времени, как русские; но, возможно, никто другой в Европе не демонстрирует такой неспособности к постоянной, размеренной, непрестанной работе». Итак, с одной стороны, почти сверхъестественный трудовой порыв, с другой стороны, великая, почти ничем не пробиваемая пассивность.
Такой стереотип закрепляют обычные в России капризы природы: огромные приложенные усилия могут оказаться бессмысленными в свете засухи, разлива рек, ливня, холодного лета и прочих ненастий. Месяцы тяжкой работы легко могут оказаться бессмысленными. Жители огромной равнины копят в своей памяти тысячи самых причудливых примет, но приметы — наука не точная. И это создает вторую — после фатализма — основательную черту русского менталитета: природное отвращение ко всякого рода планированию. Жертва всех стихий знает, что план на завтра будет обрушен вторжением независящих от него сил — болезни, несчастья, пожара, войны, социального поворота и т. п. Так зачем же заниматься пустым делом? Природное отвращение ко всякого рода продумыванию заранее своих действий, полагание на волю Божью, боязнь неожиданного радикального поворота — все это чрезвычайно вредит русским в эпоху индустриального строительства, научного подхода, планомерного обращения с природой.
Обнаженный перед бесконтрольными силами, природными и социальными, русский больше полагается на соседей, на людей вокруг, на коллег, на друзей. Они соберут помощь в случае пожара или другого несчастья, на них реально можно положиться. Отсюда третья черта русских — безусловный коллективизм. В условиях трудности выживания коллективная солидарность является едва ли не единым страховочным механизмом. Отношением окружающих русские чрезвычайно дорожат; соседей считают важнее родственников, ради коллектива способны на невероятные подвиги самопожертвования. Без общих усилий, без помощи друзей и соседей — знает русский — он пропадет. Ведь вокруг всегда природные и социальные бури.
Возможно, прав был бывший премьер В.Н. Коковцов, заключивший, что «мы, русские, лишены цемента лицемерия». (Поэт О.Э. Мандельштам выразился иначе: России присуща «нравственная свобода, свобода выбора. Никогда на Западе она не осуществилась в таком величии, в такой чистоте и полноте. Нравственная свобода — дар русской земли, лучший цветок, ею взращенный Она равноценна всему, что создал Запад в области материальной культуры».). Ибо лицемерие, хотя никем не превозносится, поневоле является необходимым социальным атрибутом: сдерживающие основания общественной жизни не входят в сознание граждан естественным путем и требуют значительной доли видимости, равно как самодисциплины и терпимости — черты, далекие от наших национальных. Значительно более свойственны эти черты Западу, заимствуя социальную технологию которого, мы поневоле должны в данном случае имитировать. И если противоположности сходятся, то в сочетании восточно- и западноевропейских черт должна родиться взаимная симпатия.
Приведем ходя бы одно из бесчисленных выражений симпатии западного человека (в данном случае англичанина) к России и ее людям. «Хотя русские — храбрые люди и замечательно мужественны на войне, они являются самой мирной и невоинственной нацией в мире… Общественный темперамент отличается одновременно и нечувствительностью, и добротой. Нечувствительностью к своим страданиям и сочувствием к страданиям других. Каждый, способный видеть, откроет в России черты теплоты и простоты. Отзывчивость — этот дар природы, это неистребимое богатство жизни, является лучшей привлекательной чертой России».
Даже далекий от симпатий к России французский писатель А. Жид вынужден был признать (в 1937 г.), что «нигде отношения с людьми не завязываются с такой легкостью, непринужденностью, глубиной и искренностью, как с СССР. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы возникла горячая взаимная симпатия. Да, я не думаю, что где-нибудь еще, кроме СССР, можно испытать чувство человеческой общности такой глубины и силы. Несмотря на различия языков, нигде и никогда еще я с такой полнотой не чувствовал себя товарищем, братом. И ради этого я готов отдать самые красивые пейзажи в мире».
Несомненное отсутствие национального высокомерия. Лорд Карзон, проехав по огромной стране, заметил в начале ХХ века: «Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени напоминает злобу, чем сама жестокость. Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами. Его непобедимая беззаботность делает для него легкой позицию невмешательства в чужие дела; и терпимость, с которой он смотрит на религиозные обряды, общественные обычаи и местные предрассудки своих азиатских собратьев, в меньшей степени итог дипломатического расчета, нежели плод беспечности». Это то, что Достоевский лестно для россиян назвал в 1880 г. «всемирной отзывчивостью», то, что помогает им достаточно легко вступать в контакт с другими — в браке, дружбе, союзничестве: «Стать настоящим русским значит стать братом всех людей; всечеловеком Для настоящего русского Европа и удел всего великого Арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силою братства».
Идеалом русской крестьянской коммуны всегда был мир, что по-русски означает и мир-всеобщее спокойствие и мир-вся окружающая вселенная. Этот мир никогда не был западноевропейским королевским миром, обеспеченным добросовестными королевскими чиновниками. В России король-царь был слишком далеко и полагаться на него не стоило. Мир, мирное существование мира в России могли обеспечить только окружающие люди, мир как община. Начиная с 17 века и по наши дни в России позитивно воспринимается круговая порука, круговая всеобщая взаимоответственность — нечто более значимое, чем просто местное самоуправление. Приезжайте в любую точку России и вы найдете круговую поруку как минимум местного начальства (органы охраны правопорядка, административные лидеры, местный суд и прокурор, верхушка медперсонала, директора местных учебных заведений и пр.). Этого нет на Западе, но это основа жизни на Руси. Если мир тебя не поддерживает, тебе лучше покинуть данные места.
Неистребимая черта русского менталитета — эгалитаризм. И богатые и бедные вызывали на Руси традиционно (по сию пору) неприязнь. Русская пословица говорит: «Богатство — грех перед Богом, а бедность — грех перед соседями». В этом большое отличие России от Запада. Никто в современной России (как и сотни лет назад) не восхищается преуспевающими людьми. В России принципиально невозможно восхищение доморощенным Вандербильтом, Рокфеллером или Биллом Гейтсом. Выставлять напоказ свое богатство постыдно. Из всех смертных грехов русским более всего свойственен десятый — зависть. Уезжающим в дальний приход молодым священникам митрополит завещал: боритесь с десятым грехом, а остальное решится так или иначе. Вызывающее, кричащее богатство вызывало общественное отторжение и, что неизменно декларируется и в сегодняшней России, желание «пустить петуха», сжечь дотла выдающийся своими размерами и убранством дом. Меньшую зависть вызывали «царевы слуги», особы из окружения высшей власти, которым как бы «полагалось».
Непрестанным является спор о святом и зверином в русском человеке. С.А. Аскольдов: «Зверинец русской души ярко и художественно правдиво представлен нашими бытописателями: Гоголем, Островским, Лесковым. Разве Собакевич не медведь, Коробочка не овца и Петух не добродушный боров, как-то странно очеловечившиеся и сохранившие в человеческом обличье добрую половину своей как телесной, так и духовной природы. И где, кроме России, возможны и символичны такие наименования людей как Кит Китыч? Столь же ярко выражена и высшая часть русской души. История России и литература дают нам такие же многообразные примеры святости как в специфической области церковной жизни, так и в формах духовной высоты и чистоты в общих жизненных отношениях».
Но видя не только уязвимые черты национального характера, склоняешься к мысли, что «может быть и не прав Тютчев, что «в Россию можно только верить», ибо ведь и разуму можно многое сказать о России и сила воображения должна увидать ее земное величие и духовную красоту, и воле надлежит совершить и утвердить в России многое».
К нашему времени классическое противостояние западников и славянофилов начинает превращяться в ожесточенное противостояние европейцев и евразийцев, возобновляющих старый спор на новой основе. Ожесточение бескомпромиссно до печальной стылости. Одна сторона, по неисправимой российской привычке, не склонна признавать даже толику правды идейного противника. Современный культуролог бескомпромиссно как заглавный ставит вопрос: «Может ли Россия считать себя Европой, способна ли она изжить в себе (курсив наш. — А.У.) привнесенные Степью привычки или не способна. На мой взгляд, все геополитические усилия России, по крайней мере с Петра Великого, несмотря на все откаты, есть упорное стремление вернуться в Европу, с которой ее связывает Новгородско-Киевский пролог нашей истории, христианство, наконец, язык, европейский по своему составу и принципам; ведь русская культура органически входит как уже неотъемлемая часть именно в европейскую культуру, а не в африканскую, азиатскую или вымышленно-фантасмогорическую (курсив наш. — А.У.) евразийскую».
В пылу строительства новых устоев жизненно важно не потерять самоуважения, того уважения к отечеству, которое позволяет ему сохраняться уже более 1000 лет. «Любовь к Отечеству, или патриотизм,- писал гений нашей науки Д.И. Менделеев, — некоторые из современных учений крайних индивидуалистов уже стремятся представить в худом виде, говоря, что ее пора заменить совокупностью общей любви к человечеству». Это учение ложно. «Любовь к отечеству составляет одно из возвышеннейших отличий развитого общежитного состояния людей от их первоначального дикого или полуживотного состояния». Призывал не впадать в нирвану моральной всеядности, оборачивающейся против твоего отечества И. Ильин: «Тот, кто хочет быть «братом» других народов, должен сам сначала стать и быть — творчески, самобытно, самостоятельно растить свой дух, крепить и воспитывать инстинкт своего национального самосохранения, по-своему трудиться, строить, властвовать и молиться. Настоящий русский есть прежде всего русский, и лишь в меру своей содержательной, качественной, субстанциональной русскости он может оказаться и «налнационально» и «братски» настроенным «всечеловеком» Национально безликий «всечеловек» и «всенарод» не может ничего сказать другим людям и народам».
Пушкин возражает скептику Чаадаеву: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с Вами согласиться война Олега и Святослава и даже удельные усобицы, — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличалась юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству оба Ивана, величайшая драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели это не история, а бледный полузабытый сон! А Петр Великий, который один есть целая всемирная история? А Екатерина Вторая, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел Вас в Париж? Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал»
Не следует терять того самоуважения, о котором с таким чувством писал перед изгнанием один из ее бесчисленных отвергнутых сыновей, вспоминая лицо своей родины. Лицо России «в золотых колосьях ее нив, в печальной глубине ее лесов. Оно в звуках Глинки и Римского-Корсакова, в поэмах Пушкина, в эпопеях Толстого. В сияющей новгородской иконе, в синих угличских церквях. В «Слове о полку Игореве» и в «Житии протопопа Аввакума». Оно в природной языческой мудрости славянской песни, сказки и обряда. В пышном блеске Киева, в буйных подвигах дружинных витязей, «боронивших Русь от поганых». В труде и поте великоросса, поднимавшего лесную целину и вынесшего на своих плечах «тягло государево». В воле Великого Новгорода и художественном подвиге его. В одиноком трудовом послушании и «умной» молитве отшельника-пахаря, пролагавшего в глухой чаще пути для христианской цивилизации. В дикой воле казачества, раздвинувшего межи для крестьянской сохи до Тихого океана. В гении Петра и нечеловеческом труде его, со всей семьей орлов восемнадцатого в.а, создавших из царства Московского державу Российскую. В молчаливом и смиренном героизме русского солдата-мученика, убелившего своими костями Европу и Азию ради прихоти своих владык, но и ради целости и силы родной земли. Оно в бесчисленных мучениках, павших за свободу».
История учит по аналогии, позволяя извлекать полезный опыт из сопоставления последствий сходных исторических ситуаций. Но для каждой отдельной страны, для нашей в данном случае, обязанностью каждого поколения является определение того, что может быть сопоставлено и какие обстоятельства позволяют проводить исторические параллели. За 500 лет деятельных контактов России с Западом проявили себя схемы межъевропейского сближения, идеи ухода на восток — в евразийство, принципы общеатлантического объединения. И, хотя накоплен грандиозный опыт, все три дороги открыты для России. Ее выбор будет зависеть от типа избранной ею модернизации, от степени активности интеллигенции, от позиции внешнего мира, но прежде всего, от национального самосознания, которое обязано сделать вывод из пятисотлетнего опыта.

Реклама

%d такие блоггеры, как: